– Ты за смертную казнь?
– Для таких, как этот. Еще содержать подонка придется. Платить за его питье, жилье.
– И ты готов взять на себя ответственность за убийство?
– Он отрава для Америки. Это страна предпринимателей, бизнеса, частной собственности. А он, этот… Он осквернил Конституцию. Мы осваивали эти земли не для того, чтобы какой-то мальчик корчил из себя защитника природы. Рабочие каждый день вкалывали на этом заводе, чтобы прокормить свои семьи. Где им теперь работать?
– Кстати, ты знаешь, что Гедель, известный математик середины двадцатого века, нашел логические противоречия в американской Конституции еще в те времена. Эти несостыковки до сих пор не исправили…
– Слушай, в правительстве тоже сидят очень умные люди. Они уж точно разбираются в Конституции лучше тебя.
Да при чем здесь я – говорил-то про Геделя… Возражать не буду.
Мой дядя даже не родился в Америке. Его привезли сюда, когда ему было лет пять. И он молится на Конституцию точно так же, как и все они. На сборник слов. Последовательность букв. (Впрочем, у каждого своя последовательность букв.) Вы думаете, свободный оборот оружия в США когда-нибудь запретят? Это первая поправка Конституции! Чтобы ее изменили, должны начаться восстания. Муж дяди листает новостную ленту. Ему явно неинтересен разговор. В принципе, у них те же патриархальные отношения, что и везде: пока дядя работает, его муж заведует детьми и домом. Пытается избавиться от скуки, листая подборку смешных мемов. Ходит на фитнес. Иногда манипулирует дядей.
– А мне кажется, парнишка по крайней мере заслуживает уважения, – отвечаю я. – Судя по всему, он знал, что остаток лет проведет в тюрьме. Парень даже не пытался скрыться или убежать. Это требует характера.
– В тюрьме ему покажут характер.
– А что ты знаешь о нем?
– О ком?
– Об этом парне.
– Что мне еще о нем надо знать?
– Ты не знаешь ни его мотивации, ни его истории. Я, правда, тоже ничего не знаю о нем. Но могу предположить (исходя из того, что видел), что он не человек ненависти, который ищет лишь повод для разрушения. Он действительно считал, что, взорвав завод, он совершит что-то важное для планеты, для людей. Он был готов провести остаток дней в тюрьме ради этого.
– Нельзя. Взрывать. Заводы!
Мой дядя набухает. Лицо его краснеет, я вижу, как он отгоняет мои мысли от себя, как мух, слетевшихся на его пот. Но я же говорю о простом человеческом сострадании. Муж чувствует напряжение своего партнера, но предпочитает встать из-за стола и удалиться в спальню.
– Кто так сказал?
– Бог! Все… В Конституции сказано: нельзя взрывать заводы!
– Так и сказано?
– Так и сказано!
– Заводы взрывать можно. Ты собираешь бомбу, проносишь ее на завод и взрываешь. Ничего сложного. В дьюти-фри тоже можно купить ингредиенты для самодельного пистолета и пронести его в самолет. Безопасность – та еще иллюзия. Но нужно помнить, что потом ты сядешь в тюрьму на остаток жизни. Вот и все. А дальше решай сам. И ничего больше! Может быть, поступок этого человека был последней отчаянной попыткой донести какую-то идею до нас с тобой. Чтобы мы услышали этого паренька. Подумали над тем, что он хотел сказать. А не видели в нем абсолютного врага, человека, несовместимого с нашим существованием.
– Глупости! Мы имеем право на частную собственность!
Как же легко человек принимает религию. Смотрю на своего дядю и понимаю, что он молится на свою собственность. Он убьет любого, кто вломится к нему в дом без спроса, и по закону будет невиновен. Если его муж изменит ему, он найдет его с любовником и точно так же застрелит. За нарушение частных владений.
– Дядя, я хотел вам рассказать одну историю на схожую тематику, которую я видел в одном фильме. Главная героиня, нимфоманка, встречается с одним мужчиной, который оказывается педофилом. Мужчина до этой встречи сам не знал о своем влечении. Но нимфоманка, на то и нимфоманка, что улавливает мельчайший фетиш своего партнера. Может быть, мужчина и знал на самом деле о своей особенности, но так сильно подавлял свои чувства к детям, что никогда никого и пальцем не обидел. Так вот. Разве он виноват в том, что педофил? Разве он не боролся с этим всю жизнь? Разве он не достоин нашего уважения? Мы, ходящие от одного увлечения к другому, борющиеся со скукой, бессмысленностью существования, еще смеем осуждать кого-то.
– Мое существование, в отличие от твоего метания, очень осмысленное. А эти люди – больные. Они должны лечиться.
– Но ты же сам гей!
– Ты думаешь, что геи больные?
– Нет, я думаю, что ты, как никто другой, должен уметь сострадать людям, понимать их. Смотреть на мир шире.
– Я не хочу больше об этом говорить. В Советском Союзе все бы они сидели в тюрьме.
