Я давно перестал объяснять кому-либо, чем я занимаюсь. Когда я допишу научную работу, ее сможет от силы понять человек тридцать – у остальных банально не хватит квалификации, ведь математики настолько разошлись по разным областям науки, что даже не могут общаться друг с другом, говоря на разных языках – алгебры, анализа, топологии… Последний, по общепринятому мнению, универсальный математик, Гильберт, умер в середине прошлого века. А сейчас, в XXI веке, многие мои коллеги с пренебрежением относятся к другим областям математики, как к чему-то ненастоящему, детскому или глупому. Те, кто занимается анализом, ругаются на алгебраистов как на зациклившихся на самих себе. Алгебраисты обзывают тех, кто занимается дифференциальными уравнениями, – «прикладными», что есть страшнейшее оскорбление для чистого, иными словами – абстрактного, математика. Вкратце: чем абстрактнее твоя наука, тем более «свободным художником» ты себя считаешь перед другими – большим творцом. Ты не возишься с «чиселками», как технарь, не считаешь, не программируешь, ища баги, как какая-то крыса, а разбираешься в структуре мироздания! Но, несмотря на уважение к абстракции, все дружно поносят математиков, занимающихся логикой, как самых абстрактных математиков, потому что уже и не считают их за математиков вовсе. Как-то раз на лекции я спросил у одного профессора, не использовал ли он случайно аксиому выбора в доказательстве, ведь очень важно понимать те аксиомы, которые были использованы, на что он ответил: «Давайте заниматься математикой, а не углубляться в философию». Ровно поэтому я понятия не имею, чем занимаются мои соседи по офису, но зато могу цитировать одного профессора в университете Токио. А из тех, кто поймет мою статью, захотят прочитать ее лишь человека три: я, мой научный руководитель и его будущий ученик.
Мой дядя тем временем засовывает уже лишний кусок курицы в рот. Уверен, что курица без ГМО.
Я ерзаю на стуле и не знаю, с чего бы начать разговор. Интересно, о чем эта пара говорит друг с другом наедине? О проблемах на работе? А может, они сплетничают? И то, и другое так скучно и пусто. Почему у них дома всегда включен телевизор? Даже когда мы сидим и отмечаем день рождения, он все равно мерцает где-то рядом. И зачем работает радио, если и так шумит телевизор? Пару лет назад я настоял на том, чтобы мы убрали посторонние звуки во время ужина. У дяди начался нервный тик…
– Давай заканчивай диссертацию и иди уже устраивайся работать в финансовую сферу. Тебе же ничего не платят. А мозги у тебя есть.
Жир капает дяде на штаны.
Как же я боюсь стать таким же, как он! Опухшим от комфорта, усыпленным потоками ненужной информации. Может быть, поэтому я отказываюсь дописать диссертацию и получить докторскую степень? Может быть, я специально пытаюсь стать неудачником, чтобы мне приходилось выживать, а значит, и жить. И я никогда не превращусь в тушу, сидящую напротив.
– Ты знаешь… Я сейчас пытаюсь писать.
Дядя чуть не подавился. Мне пришлось увидеть, как обслюнявленный кусочек курицы вылез из его рта, но дядя резким и уверенным движением языка вернул его обратно.
– Писать? Книгу, что ли? Но их же никто не читает. Тем более никто не платит.
– Кто-то читает.
– О, я знаю! Заведи видеоблог о своей жизни!
Видеоблог о своей жизни? Серьезно? Почему самые близкие люди оказываются самыми далекими?! Он же совсем не видит разницы между искусством и развлечением, между работой и призванием! Я не верю в то, что он мне родня. Я, наверное, приемный ребенок. Неосознанно начинаю сравнивать черты его лица со своими. Кто этот человек? Мы не можем быть родственниками.
У его старшего сына проблемы с математикой. Я бы мог ему помочь. Я даже хочу ему помочь! Но не могу. Не могу, потому что как-то раз пытался. Однажды, когда я начал что-то объяснять старшему про таблицу умножения, дядя резко прервал меня. Я попытался заметить, что я все-таки профессионал и когда-то работал с детьми, но дядя ответил, что есть люди, которым он платит деньги, «причем немалые», за эту работу и мои услуги не требуются. Его муж потом наедине рассказал мне, что дядя боится, что у его старшего сына разовьется комплекс неполноценности из-за того, что он что-то не поймет из моих объяснений. Я начал спорить и доказывать, что комплексы разовьются и без меня, но муж дяди просто пожал плечами.
Дети доедают и убегают. Я бы убежал вместе с ними: они пока еще умеют слушать. И пока еще знают, как звучит собственный голос.
По телевизору показывают судебный процесс над экотеррористом. Пару дней назад парень взорвал завод, выбрасывавший в озеро отходы. Правительство вроде как знало о загрязнении окружающей среды, но бюрократический аппарат действовал медленно, так что завод продолжал работать годами. Юристы затягивали судебный процесс по вопросу закрытия завода, а жизнь в озере продолжала вымирать. В итоге парень сделал самодельную бомбу и разнес предприятие на кусочки. Теперь парнишка проведет остаток жизни в тюрьме.
– Жалко, что в этом штате нет смертной казни, – говорит мой дядя, кивая в сторону телевизора.
