– А я вот родилась летом, и мой день рождения уже тю-тю, – она развела руками, стараясь подавить дрожь в коленях. Николай остановился на полупустой парковке, вышел из машины, обошел ее, чуть прихрамывая – Маше нравилась даже эта деталь, это несовершенство в мужчине, которого она находила таким совершенным, и открыл перед девушкой дверь.
– Прошу вас, мисс! – он протянул Маше руку. Всю дорогу они не прикасались друг к другу, оттягивая этот момент, боясь, что снова что-то может пойти не так. Маша вложила руку в большущую теплую ладонь Николая. – Добро пожаловать в пещеру Циклопа.
– Скорее, в покои крестного отца! – заметила Маша, подходя к лифту.
– Неужели этот образ никогда не исчезнет? Ведь я рассказал тебе, как раздробил себе пятку? Что еще может сделать мужчина, чтобы его перестали считать гангстером?
– Мужчина может многое, но если женщине нравится считать его гангстером, этого он изменить не сможет.
– Думаешь, я опасен?
– Уверена в этом, – кивнула она задорно, как вдруг Николай развернул Машу к себе, крепко схватил ее за талию и поднял вверх так, что ноги оторвались от пола. Не успела она и пикнуть, как он шагнул вперед, швырнул Машу внутрь раскрытого лифта, прижал ее к зеркальной стене.
– Тише, тише, девочка моя, теперь я тебя не выпущу. Ты права, я опасен, – он шептал, как безумный, просовывая руки прямо Маше под водолазку. – Рыжая, бесстыжая. – Поцелуй был сильным, не допускающим сопротивления, но Маша и не собиралась его оказывать. Николай раздвинул ей ноги коленом, прижал ее ногой еще плотнее к стене.
– Ты сломаешь лифт! – пискнула Маша, но в ответ услышала только смех. Жадные, бесцеремонные руки ощупывали ее тело, прикасались к бедрам, сжимали груди. – Тут висит видеокамера? Коля?
– Коля? – рассмеялся он. – Интересно, куда делся Дон Корлеоне? – Лифт остановился, и двери раскрылись, но Николай продолжал удерживать Машу, глядя победно на ее смятение. Тогда Маша вдохнула поглубже и тоже решилась – просунула руки ему под рубашку. От восторга у Маши перехватило дыхание, она почувствовала под ладонями сильное, упругое спортивное тело, почувствовала биение сердца.
– Мария Андреевна! – воскликнул Николай, изумленно глядя на Машу. – Что вы себе позволяете! Как вам не стыдно?
– Я же теперь рыжая, вы сами сказали, – пожала плечами Маша.
Гончаров помедлил, но все же отпустил Машу на волю, совсем чуть-чуть, недалеко. Он перехватил ее ладонь, запустил свои пальцы между ее и крепко сжал.
– Идем, – шепнул он, потянув девушку за собой. Через секунду они оказались в его квартире, и мягкий полумрак просторного холла был как сигнал к действию. Двери закрылись за ними с тихим щелчком, и они остались наедине. Шутки были отброшены вместе с Машиной ветровкой в горошек. Николай спешил, словно всерьез боялся, что все снова оборвется, что он опять останется в одиночестве размышлять о том, что же пошло не так. Но все, что испугало Машу в прошлый раз, теперь ничего не значило, а после всего, что она пережила, перечувствовала за последние недели, она боялась того же самого, что и Гончаров. Маша подняла руки вверх, позволив Николаю стянуть водолазку. После этого она осталась почти без всего, и Николай замер, желая наглядеться на нежную полуобнаженную девушку с перепуганными глазами на пол-лица.
– Ты восхитительно хороша!
– Кто бы мог подумать, что на тебя произведет такое впечатление рыжий цвет, – прошептала Маша неуверенно. Николай завел руки за ее спину и расстегнул бюстгальтер. Тонкие бретельки покорно слетели с Машиных плеч, Николай взял ее за запястья и поднял их, прижал Машины руки к стене, не желая дать ей даже шанс прикрыться от него. Он наклонился, провел губами по ее шее, по плечам, поднялся и поцеловал ее в губы.
– Это не имеет никакого отношения к твоим волосам, – прошептал он. – Просто я люблю тебя.
Сердце хочет того, чего хочет сердце. Логика и разум замолкают, когда говорит тело. В двадцать три этот голос громче летнего грома, мощнее, чем взрыв, ярче, чем световое лазерное шоу. Волю тела не переменить, не обмануть, не заглушить вином. Нет ничего прекраснее ночи с любимым, нет ничего страшнее безответной любви. После всех этих недель, проведенных в выжигающей пустыне одиночества, Машино тело никак не могло насытиться – не верило в то, что источник не собирается никуда исчезать.
Николай подхватил Машу и на руках отнес в спальню, где царил полнейший кавардак. Постель не была заправлена, повсюду валялись бумаги, распечатанные и расчерканные размашистыми неразборчивыми каракулями, вышедшими из-под руки Николая. На прикроватном столике стояли пустые чашки, на полу лежали раскрытыми несколько книг. На ковре у кровати валялись рубашки и, о боже, носки!
– Никогда не думала, что ты тоже можешь разбрасывать носки! Ты что, не пускал сюда уборщицу? – рассмеялась Маша. – Охраняешь тут какую-нибудь страшную коммерческую тайну.
– Конечно! И сейчас я тебя трахну прямо на этой тайне, – пригрозил Николай, сбрасывая бумаги на пол вместе с одеялом. – Если ты, конечно, не возражаешь.
