– Потому что его смерть не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к его работе с нами.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я знаю эту работу. У нас с ним было всего несколько встреч. Мы только начали.
– Над чем ты работал?
– Венчурный капитал.
– Oui. Но был ли какой-то конкретный проект?
– Это конфиденциальная информация.
Снова словесная схватка, но Арман предпочел не поднимать перчатку. Он жил не для того, чтобы превратиться в старого вояку, который отвечает каждому, у кого есть желание подраться. Даже собственному сыну. В особенности собственному сыну.
– Я могу это выяснить, – сказал Арман.
Даниель удовлетворенно улыбнулся:
– Да. Отец поверил бы мне, а полицейский будет выяснять.
– Ты, кажется, считаешь, что это вещи несвязанные. Но ты ошибаешься. Ты банкир. Я полагаю, что это распространяется и на заботу о финансах вашей семьи. Вы с Розлин делаете все, чтобы ваши деньги были в безопасности. То же самое и со мной. Да, я полицейский. И я просто делаю то, что необходимо для твоей безопасности.
– Я не ребенок. Перестань обращаться со мной как с маленьким. Я могу сам о себе позаботиться. Так что перестань защищать меня и прекрати давать мне деньги.
– Что ты имеешь в виду?
– Будто ты не знаешь. Ты всегда подсовываешь мне конверты с деньгами.
– Я правда не понимаю, о чем ты говоришь. Я не делал этого после того, как ты окончил колледж.
– Вот как? А в тот день на Мон-Руаяль несколько лет назад? Я уже работал в банке, уже жил в Париже. Зарабатывал неплохие деньги. Гораздо больше, чем ты когда-либо. И что ты делаешь? Засовываешь мне в руку конверт, словно я нищий подросток, работающий в «Макдональдсе». Ты хоть понимаешь, насколько это оскорбительно?
– Ты открыл конверт?
– Нет. Я его выбросил.
Арман замолчал, глядя на мокрую траву у него под ногами.
– Я не хочу твоих денег и не нуждаюсь в них, – сказал Даниель. – Я сам могу позаботиться о моей семье. И мне не нужно, чтобы ты оберегал меня. И никогда не было нужно. А это… – Даниель поднял повыше недоеденный блинчик. – Это что? Новое покровительство? Относишься ко мне, как к ребенку?
– О чем ты говоришь? – Арман не злился, он просто был полностью сбит с толку. – Прийти сюда предложил ты, а не я.
Но Даниель уже утратил способность мыслить разумно.
– И не только я врал вчера. – Голос Даниеля звучал все громче, почти переходя в крик. – Ты тоже врал.
– Я?
– Не надо. Вот не надо. Я знаю правду. Мама знает правду. И я, по крайней мере, не выдал тебя копам. Не унизил тебя. И она тоже.
– Да о чем ты?
– Ты сказал, что не служил в спецназе. Потому что признаться в этом означало допустить, что ты мог убить месье Плесснера. Но ты служил в спецназе. Разве нет?
– Non. Никогда. С чего ты это взял?
– О, ради всего святого! – закричал Даниель и швырнул блинчик в отца. Блинчик попал в пиджак и упал на траву. Но Арман не шелохнулся. – Слышал я, вот откуда я знаю.
– Слышал?
– Вы с мамой говорили на лестнице. В канун Рождества. Я с нетерпением ждал Пера Ноэля[69] и прокрался на площадку. И услышал.
– Что?
– Ты говорил маме, что согласился работать в особом подразделении. Ты говорил ей о захвате заложников, о террористах, о рейдах против организованной преступности. Обо всех этих ужасах. Ты сказал, что это опасно, что смертность высока. Но ты должен это делать.
У Армана расширились глаза и отвисла челюсть. Он помнил этот разговор. Много лет назад. Но разговор был другой.
– Я никогда не соглашался на эту работу. Моя работа состояла в подготовке рекрутов. Только и всего. Я пытался максимально подготовить их к тому, с чем им придется сталкиваться. Ты должен мне верить.
– Да? Верить тебе так, как ты веришь мне? Я знаю, ты лжешь. Я знаю, что я слышал. Я видел, как мама плачет. Ты заставил ее плакать. И каждый день после этого, когда ты уходил на работу, я знал, что ты не вернешься домой. Я ненавидел тебя за это.
– Боже мой, Даниель, и поэтому ты повернулся ко мне спиной? Потому что думал, что меня убьют?
– Потому что ты больше заботился о других, чем о нас. Чем обо мне. И да, потому что ты мог умереть. А я не… Как я мог тебя любить… как я мог переживать… когда… – Слова вырывались из его груди какими-то завываниями. Такой же звук он издавал в детстве, когда летел со слишком большой высоты. – Как я мог?..
– Все эти годы? – прошептал Арман, потеряв голос. У него жгло глаза. – Все это время?
«Но кто тебя обидел так, / что ран не залечить, / что ты теперь любую / попытку дружбу завязать с тобой / встречаешь, губы сжав?»
Строки из стихотворения Рут Зардо взорвались в его голове. В его груди.
«Это я обидел, – с ужасом понял он. – Это моя вина».
– Меня преследовали кошмары, – сказал Даниель.
– Я помню.
Он хорошо это помнил.
Даниель вскрикивал во сне. Арман и Рейн-Мари прибегали к нему, осторожно будили мальчика, успокаивали его. Затем этот ужас на лице Даниеля, когда тот видел отца.
Он отталкивал Армана и тянул тонкие ручки к матери.
Это случалось два-три раза в неделю. Он никогда им не рассказывал, что ему снилось. До этого дня.
