Потом был врач. Смерив опытным взглядом долговязую фигуру Иноземцева и градусником – температуру Маргариты, местный эскулап прописал универсальный русский рецепт – рюмку водки, дополненную по настоянию Ивана липовым чаем с имбирем и малиновым вареньем. Когда тепло окончательно вернулось в тело и полностью завладело им, Маргариту потянуло в сон, сквозь который она слышала взволнованный голос отца и спокойный, но твердый голос Иноземцева, судя по всему настаивавшего, что до следующего утра она непременно должна остаться в его доме.
Минут через десять в комнату вошел Иван, уже один. Принес обогреватель. В комнате, правда, было и без того достаточно тепло, даже жарко. Хоть и старался ступать очень-очень тихо, но Маргарита проснулась.
– Я не сплю, – прошептала она.
Иван улыбнулся и присел на край кровати. Нежно взял ее руку.
– Ну и перепугала же ты меня.
– Я сама еще больше перепугалась.
Иван покачал головой, вопросительно приподнял брови и спросил:
– Как ты очутилась в реке?
– Ты не поверишь. Я поехала на Орлиную гору – посмотреть новое здание для школы. Ошиблась – забрела не туда, не в ту усадьбу. Решила дом посмотреть. Наткнулась на каких-то бандитов. Пришлось прятаться. Потом монах помог мне выбраться, колечко подарил, лодку дал. Правда, лодку я утопила. Не справилась с рекой. Нехорошо получилось.
В комнате вдруг стало совсем темно. Свет проникал только через приоткрытую дверь, в проеме которой теперь возвышалась Елизавета Алексеевна.
Иван поцеловал Маргариту в щеку и вышел.
У нее было ощущение, что хорошо бы Ивану рассказать поподробнее обо всем, что происходило в усадебном доме. Но не получилось.
«Значит, не судьба», – рассудила она.
Расположившись на ночь в гостевой комнате на первом этаже, Иван не находил себе покоя. И дело здесь было вовсе не в том, что только что включенные на максимум батареи еще не успели прогреть комнату и было откровенно холодно. Он не мог успокоиться из-за нахлынувшего на него щемящего чувства, теснившего грудь и мешавшего дышать. И из-за какого-то нервного сердцебиения. В этом щемящем чувстве были намешаны и надежда, и предчувствие счастья. Но все перекрывал отчаянный, нелепый страх, что он чуть было не потерял
Но получилось совсем не так, как планировал. Даже немного жестоко. Когда внес продрогшую, бесчувственную Маргариту в дом, так рьяно ее целовал, что, будь у мамы сердце послабее, мог бы ее и лишиться. Получилось, что поставил маму перед фактом. Нехорошо, конечно. Зато лаконично, без лишних слов.
Другой вопрос – Николай Петрович. Что-то подсказывало Иноземцеву, что он не будет счастлив от его ухаживаний за Маргаритой.
Ладно, там видно будет.
Так всю ночь промучился, проворочался, прострадал.
Утром Маргариту разбудил возмущенный голос Елизаветы Алексеевны. Гневные нотки в нем были еще более очевидными и более гневными, чем накануне:
– Она хочет все у меня забрать: сначала тебя, а теперь и кота.
– Не волнуйся, мама, кот от тебя никуда не уйдет, – отвечал Иван смеясь.
Продолжения разговора Маргарита не услышала: кто-то из говоривших плотно закрыл дверь. Только теперь она увидела, что рядом с ней на подушке мирно спал кот Ипполит – любимец Елизаветы Алексеевны. Маргарита погладила его – Ипполит уютно зевнул, ловким движением придвинулся поближе и огласил спальню благодарным урчанием.
Темно-фисташковые шторы были плотно задернуты, но лучи утреннего солнца, сумевшие пробиться сквозь оставшиеся щелки, подобно маленьким прожекторам освещали спальню, оформленную в тех же, что и шторы, но более светлых тонах. Взгляд Маргариты остановился на фотографии, стоявшей на столике у кровати. На ней Ивану было не больше десяти лет. Он сидел, прижавшись к мужчине лет сорока, который, без сомнения, был его отцом. Если бы не выцветшая бумага старой черно-белой фотографии, она бы подумала, что это Иван – настолько они были похожи.
Рядом лежало несколько книг – видимо, для чтения перед сном. Бросила взгляд на обложки: «
