Крохотную лодочку начала безжалостно бросать крутая стремнина – шипящие волны пенились, норовя забраться внутрь. Потянулась за веслом – лодочка наклонилась и захлебнула студеной воды. Все усилия повернуть ближе к берегу заканчивались новыми водными потоками, обрушивавшимися на уже изрядно промокший тулуп. Лодка просела – борта уже почти вровень с шумящей рекой.
С трудом выбросила отяжелевший тулуп – помогло мало: покачнувшаяся лодка захлебнула новую порцию леденистой воды. Попыталась вычерпать ее ладошками – руки быстро онемели от холода, а вода все прибывала и прибывала.
На повороте к Вольногорам алчная река совсем взбесновалась, яростно набрасывая свои волны с обеих сторон. Скоро в этом дьявольском споре определился победитель: волна, налетевшая с левой стороны, так накренила лодку, что река без промедления поглотила ее, оставив всего лишь несколько спасительных секунд, чтобы сбросить тяжелые сапоги и пальто. Очутившись в ледяной воде, Маргарита отчаянно пыталась подплыть ближе к берегу, но упорная стремнина отказывалась отпускать ее. Морозная дрожь все безжалостнее сковывала тело.
Бросила последний взгляд на Орлиную гору: над ней парили два орлана-белохвоста, выписывая ровные круги вопреки вновь налетевшему холодному северному ветру, уносившему в неведомые дали все ее смешные планы на сегодняшний день и последнюю надежду на спасение.
Внезапно река зашумела сильнее и как-то по-новому – как будто кто-то добавил оборотов адскому мотору, будоражащему ее. Стремнина отчаянно швыряла обессилевшую Маргариту то влево, то вправо, время от времени накрывая волной. Каждый раз казалось, что эта голодная волна будет последней, но какая-то таинственная, неведомая сила толкала ее наверх – девушка вновь набирала воздуха, чтобы потом еще один раз очутиться под водой.
После очередной волны сил совсем не осталось, но опять что-то стало выпихивать ее наружу, словно ухватив за волосы. Маргарита потеряла сознание – оно вернулось к ней, когда она, укрытая рыбацкой сетью, уже лежала на дне старой лодки, стрекочущий мотор которой отчаянно сражался с бурной рекой, прокладывая путь к вольногорской набережной.
Иван Иноземцев выезжал из ворот своей городской усадьбы, когда прямо перед его машиной вырос коричневый от загара мужик в промокшем плаще и высоких рыбацких сапогах. Когда мужик приподнял капюшон, Иноземцев узнал в нем Федора Разина. Пытаясь перекричать окончательно распоясавшиеся реку и ветер, Разин заорал в открывшееся окно автомобиля:
– Я слышал, вы в друзьях с московским директором. Я дочку его выловил. Насквозь мокрая… – И уже вдогонку Иноземцеву, бегущему к пришвартовавшейся у набережной лодке: – Да что же ты так перепугался-то, а? Живая она, живая…
В следующее мгновение Иван бежал к дому, прижимая продрогшую Маргариту и что-то невнятно бормоча себе под нос. Когда дверь звучно захлопнулась, Разин, в изумлении загнув черную мохнатую бровь, закурил, постоял еще немного, вопросительно глядя на окна дома Иноземцева, пожал плечами и со словами «Все с ума посходили» пошел прочь.
Воспоминания обо всем, что происходило в тот день в доме Ивана, были у Маргариты отрывочными и весьма смутными. Она, несомненно, большей частью была в сознании, но видела все как будто сквозь легкую дымку – словно через запотевшее стекло. Все эмоции были приглушены и задавлены одной мыслью и одним желанием – согреться. Она четко помнила склонившееся над ней белое лицо Елизаветы Алексеевны, отметив про себя появившуюся глубокую складку между бровями. В память врезались и отрывки случайно услышанного ее разговора с Иваном. Хоть и говорили они вполголоса, но у Маргариты, видимо, от переживаний музыкальный слух обострился. Вроде как подслушивала. Опять нехорошо получилось.
– Я ни минуты не сомневалась, что она добьется своего. И что я вижу? Она уже в твоей постели. Или у нас в доме мало места? Я не понимаю, что все это значит. Ты можешь мне внятно объяснить, что здесь происходит? Я заслуживаю того, чтобы со мной считались, – по крайней мере, пока я живу в этом доме. Хотя, если так дело пойдет, скоро мне придется свои вещи собирать и пускаться в свободное плавание.
– Она будет в моей комнате лишь потому, что здесь теплее. У меня нет времени тебе что-либо объяснять, – говорил он.
Иван вышел, а Елизавета Алексеевна помогла Маргарите снять промокшую одежду и принять теплую ванну. Сначала – вроде как с плохо скрываемым раздражением, а потом (может, оттого, что увидела ее дрожащее от холода тело) – с некоторой жалостью. В какой-то момент даже дала волю чувствам – погладила Маргариту по голове и нежно, по-матерински улыбнулась. Правда, по мере того, как тепло возвращалось в тело Маргариты, то же самое тепло почему-то утекало из глаз Елизаветы Алексеевны.
