На этих словах Дмитрий Иванович так славно улыбнулся, что Маргарита не преминула тут же улыбнуться в ответ. Посмотрев на нее взглядом внимательным и сердечным, он продолжил:
– Я искренне рад, что рядом с Ваней именно ты, Риточка. По правде говоря, я не сразу проникся к тебе симпатией, мне казалось, что ты немного заносчива и своенравна. Но по мере того, как я ближе и лучше узнавал тебя, все больше понимал, насколько ошибался в своих суждениях о тебе.
– Спасибо на добром слове, Дмитрий Иванович. Если честно, меня действительно иногда заносит. Простите меня, если невольно обидела вас.
– Боже упаси! Никаких обид я на тебя не держу. Был бы сам без изъяна – и у других бы никаких грехов не искал. И благодарить меня не за что. Я говорю лишь то, что действительно чувствую и думаю. За что же здесь благодарить? Я счастлив, что Ваню согревает любовь в такую трудную пору, когда кругом коварство и предательство… – Дмитрий Иванович покачал седой головой и глубоко, грустно вздохнул, сгорбившись по-стариковски. – Да, так зачем приходили Оболенский с Кудюмовым? Просто так или по какому делу?
– За разным, – бодро отвечала Маргарита, радуясь перемене темы разговора. – Сначала пришел Аристарх Павлович. Предложил сменить «принадлежность» школы – сделать ее филиалом какого-нибудь московского лицея. Затем пришел Василий Гаврилович – он готов бороться за школу… и за Ваню. Он говорит, ученики петицию в Москву написали. Возможно, это как-то поможет.
– Петицию? В Москву? Интересно было бы почитать. У тебя случаем копии не найдется? И кто подписал?
Маргарите показалось, что в его тихом голосе зазвучала надежда. В воспаленных глазах Дмитрия Ивановича выступили слезы. Он достал носовой платок и отвернулся, чтобы стереть их и высморкаться.
Выдержав вежливую паузу, Маргарита ответила:
– Подписали все ученики. Все до одного. Копии у меня, правда, нет.
– Ну что ж, спасибо за чай и за угощения. Малиновое вареньице отменное. Ну а каравай – просто пальчики оближешь. И чай у тебя, Риточка, какой-то особенный. Червячка, как говорится, заморил – пора и делом заняться. Пойду-ка я скорее в школу – разузнаю, что там наши защитники отечества понаписали, – произнес он добродушно и почти весело.
Уходя, он нежно, по-отечески обнял Маргариту и поцеловал в щеку. С благодарностью принял баночку варенья, аккуратно упакованную в льняной мешочек.
На душе у Маргариты было покойно, хорошо.
Новость о переезде милого Вани не просто в Нагорную Слободу, а в дом по соседству, вызвала у Маргариты вполне предсказуемую реакцию. Ее сердце радовалось и ликовало. Пусть они не могут видеться, но видеть друг друга смогут. Дальняя дача висела над городом, как птичье гнездо. Правда, еще больше она походила на аквариум из-за огромных панорамных окон.
Долгими зимними вечерами, притушив свет, Маргарита то и дело бросала взгляд в сторону Ванюшиного дома, и лишь увидев его долговязую фигуру в окне, успокаивалась и шла спать.
Так тянулись дни и недели, сладостные и тоскливые. Противники Иноземцева как будто приутихли. Арестованные счета вольногорского курорта все-таки удалось разморозить, и на Масленицу во всех прибрежных дачах опять кипела жизнь. Фейерверков, правда, не устраивали и чучело Масленицы не сжигали: слишком свежи были еще воспоминания о пожаре в доме Иноземцева.
Николай Петрович, грешным делом временами помышлявший о возвращении в столицу, опять воспрял духом и в переписке с московскими друзьями весьма искренне и подробно сообщал о благотворном влиянии вольногорской воды и местного климата на его здоровье. Каждое утро он выходил на веранду и настежь открывал окно – врывавшийся морозный воздух приятно щекотал в носу, обнимал тело и на минуту сжимал дыхание в груди. Вот так задохнется-зажмурится, подставит лицо очищающим потокам и громко декламирует любимые пушкинские строки:
