– Мы решили со свадьбой не тянуть. Через пару недель, как раз на Красную горку. Никаких пышных торжеств не обещаю, не до этого сейчас, но и венчание в церкви, и красивое платье будут. Я думаю, что венчаться лучше в селе Успенском – это совсем недалеко от нас. Храм там небольшой, но очень красивый. Как я понял, моя невеста против такого плана не возражает.
Невеста, конечно же, не возражала.
Что касается Николая Петровича, то он своего будущего зятя не слышал. За завтраком принципиально молчал. Обдумывал, как вести себя с будущим родственником, возникшим как снег на голову. Ему так хотелось, так горячо мечталось в тот заковыристый момент его жизни, чтобы этот обрушившийся на него колючий, каверзный «снег» немедленно растаял и в ту самую секунду испарился, улетучился, не оставив следа – вопреки пресловутому круговороту воды в природе. Он так надеялся, что это просто дурной сон, не имеющий ничего общего с реальностью. Стоит ему только проснуться – и все будет по-прежнему. Будут только он и его любимая Маргарита. И никакого пресловутого Ивана Григорьевича.
От мрачности чувств изжелта-белое лицо профессора опало, потекло вниз, сделав еще более выпуклыми стариковские собачьи щечки, нижняя губа обвисла лепешкою, а по выражению глаз было понятно: он очень-очень грустит.
Маргариту и Ивана красноречивое молчание Николая Петровича беспокоило мало. Счастье, как известно, штука весьма эгоистичная.
После завтрака Николай Петрович пригласил Иноземцева к себе в кабинет. В новую роль вошел довольно быстро. Перед ним не благодетель и не начальник, а человек, обязанный ему, профессору Северову, своим счастием. Человек, вырастивший достойную дочь.
Надежда, как известно, умирает последней.
– Иван Григорьевич, я, как родитель, хотел бы прояснить ваши планы на будущее. Как вы, друг мой, планируете строить свою жизнь? Думается, я вправе задавать вам такие вопросы. Маргарита – моя единственная дочь. Более того, она – вся моя семья, а после смерти жены – единственная опора в этой жизни. – Николаю Петровичу самому понравилось, как он это сказал – решительно и очень твердо. При этом он уселся весьма вальяжно – нога на ногу, что, как ему казалось, должно было еще более усилить эффект от сказанного.
– Конечно, Николай Петрович. Мне следовало сразу рассказать вам о моих планах. Хотя планы мои, собственно, предсказуемы. Да и рассказывать, по большому счету, нечего. Мой образ жизни вам хорошо известен. Как семейный человек, я, конечно же, больше времени буду проводить дома. У нас здесь не столица. Все рядом – и дом, и работа. Идеальное место для семейной жизни.
– Я так понимаю, вы хотите навсегда остаться в Вольногорах? – спросил Николай Петрович, понизив голос и испытующе глядя на Иноземцева.
– Правильно понимаете. Я нашел свое место и уезжать отсюда никуда не собираюсь. Мне кажется, что и ваша дочь здесь прижилась.
– А что если Маргарите – с ее-то образованием – здесь наскучит?
– Наскучит – съездим куда-нибудь на неделю-две. Ну а когда семья наша увеличится – будет не до скуки. Мы очень хотим, чтобы у нас было много детей.
Выдержав многозначительную паузу, профессор укоризненно развел руками:
– То есть вы, дорогой Иван Григорьевич, никем, кроме как нянькой, вытирающей детские сопли, мою дочь не видите?
– Нет, не нянькой, а мамой и любящей и любимой женой, – быстро и решительно, но вместе с тем приветливо, по-доброму возразил Иноземцев. – Это совсем другое. И ваша дочь со мной в этом солидарна. Я, конечно же, не против ее работы в школе. Ей нравится ее работа – и слава Богу!
– Я, друг мой, как и любой другой житель нашего города, осведомлен о ваших проблемах с курортом, – не унимался распалившийся Николай Петрович. – Более того, я бы рекомендовал распродать ваше имущество, пока не поздно, и уехать с Маргаритой в Лондон, где она сможет жить спокойно и реализоваться как личность. Я постоянно корю себя за то, что смалодушничал, поддался на уговоры и разрешил ей поехать со мной в Вольногоры.
– Мое место здесь. Да, проблемы у меня сейчас есть, но я справлюсь с ними. В моей жизни приходилось решать задачи и посерьезнее. Были большие неудачи. Но меня это никогда не останавливало. Бежать из страны я не собираюсь. Суетиться, спасая свою шкурку, не намерен. Как меня будет уважать моя жена, если я струшу? Будет ли чувствовать опору в человеке, бегущем от опасности? И что будет с нашей страной, если под натиском публики алчной и мерзкой побегут все приличные люди? Еще одного такого исхода Россия просто не переживет. Я буду биться и сражаться. Иначе жизнь моя лишится всякого смысла.
