Вернувшись к спуску, он не мог перестать смотреть на тот пустой провал, который так и манил спуститься. Тот путь, и лабиринт глубоко под землёй, хоть и казался каким-то ужасным местом, но в то же время чем-то гипнотизировал мужчину. «Испытай себя, — говорило оно. — Окунись снова в этот ужас, чтобы переродиться совершенно в нового человека».
Он бы и дальше стоял на месте, продолжая вглядываться в мрачную лестницу, пока его не отвлекла Мария. Она не разделяла страх — или желание — Майкла; посмотрев чуть меньше минуты на этот знакомый спуск, она вернулась, в более приятное место. Дверь в кабинет священнослужителя знакомо заскрипела, словно здороваясь с вернувшимися назад друзьями. Этот звук был приятным, успокоительным: в нём было что-то уникальное, необычное, что-то, что наделяет эту дверь и издаваемые ими звуки какой-то индивидуальностью. (Насколько бы не было романтизированно это в глазах Марии и Майкла, они всё же ощущали что-то приятное, но неописуемое, когда слышали скрип этой двери.)
Майкл наконец-то отвлёкся от лестницы. В его голове пробежала мысль, что следует повторно запечатать проход вниз, чтобы он не «мозолил глаза». Вернувшийся, мужчина с улыбкой посмотрел на то, как свободно и без стеснения Мария обошла каждый знакомый угол в комнате священника. Она ждала своего друга внутри кабинета, внимательно всматриваясь в стол и полки шкафа, радостно примечая, что с их ухода ничего не поменялось. Но тут вернулся Майкл, и всё наконец-то было на своих местах, там, где и должно было быть. Вся усталость от затянувшегося и безуспешного путешествия отражалась в печальных глазах Марии, которая перевела взгляд на Майкла, и никак не могла опустить глаза.
В голове сразу всплывали картины того, как Майкл и Мария ранее находились в этой маленькой комнате. Текущая обстановка точь-в-точь повторяла прошлую. «Ну вот, мы здесь, опять… вместе» — читалось в взгляде каждого. Мария многозначительно улыбнулась Майклу и принялась дальше рассматривать уже знакомые полки. Он был рад тому, что он в кои-то веки оказался в месте, которое мог бы назвать безопасным. Для него эта церковь стала поистине значимой.
Следующие несколько дней, после возвращение в исток их длинного путешествия, проходили непринуждённо и спокойно. Ничего необычного не происходило, будто вся случившаяся история, и вся дорога, были какой-то дикой фантазией, только странные изменения в теле Майкла постоянно напоминали о реальности случившегося. В один момент он оставил Марию одну, пока та читала Библию. (Сколько бы Майкл не пытался запомнить или подсмотреть, он так и не понял, читала ли Мария всё это только в первый раз, или уже несколько раз начинала всё сызнова.)
Спрятавшись от девушки, он снимал с себя одежду и разглядывая каждый участок тела. Картина оказалась достаточно неприятной: бо́льшая часть кожи уже не выглядела привычно — почерневшие области также имели на себе огромное количество странных наростов и чешуек, что не могло даже и приблизительно почитаться за человеческую; — ноги, руки, и всё туловище были уже
Если бы раньше Майкл и увидел такой исход, то в исступлении мог убить себя, даже не пытаясь взвесить все плюсы и минусы. Сейчас же, эта ситуация рассматривалась с какой-то самобытность; Майкл лишь уставши выдохнул, словно переживал какой-то период самой просто простуды, такой утомительной и привычной. Что же будет с ним тогда, когда эти чёрные вены доберутся до мозга, когда лицо и голова примет совершенно другой вид… Майкл пытался не задавать себе такой вопрос, но всё же одно неприятное чувство кольнуло в грудь. Это неприятное ощущение было встречено с самой лёгкой улыбкой, которую Майкл мог нарисовать на лице в последнее время. Он чувствовал… он всё ещё ощущал собственное сердце, а значит, он всё ещё был самим собой.
Каждый следующий день повторялся точь-в-точь, как предыдущий. Ничего нового не происходило, каждый угол церкви теперь дышал спокойствием. С одной стороны, это была та самая атмосфера, которую раньше Майкл не мог переносить, — как, к примеру, было на заводе Стрелка, — но сейчас же, всё воспринималось совершенно иначе. Майкл теперь находился один на один с Марией, рядом не было кого-то постороннего, того, кто ощутимо влиял на девушку. Всё было тихо, спокойно, непринуждённо… Идиллия.