Начальники наши неукоснительно следовали указу и вышибали таких шерамыжек обратно в Советский Союз. И Мусю беспрекословно выперли обратно, на не ждущую её родину. А кому ожидать женщину с ребенком-безотцовщиной? Она и родила, всё еще надеясь на другой, может быть, благоприятный для себя исход. Но после родов стала размышлять более трезво. Она обратила внимание, что, кроме генералов, в советской загранице, есть и обслуживающий персонал, а среди него много теневых оборотистый мужичков, которые челноками ходят туда-сюда. Ведь материальная часть нашего контингента там огромная. Запчасти там не купишь. Всё из Союза.
Муся пригляделась к одному из них. Ну да, зовут Алексеич, званием не вышел, деловой, энергичный. Косвенно зная её историю с генералом, влюбился в нее и делал предложение не один раз.
Она ещё ожидала какого-то безумного письма от генерала: «Всё, я свободен, бежим в Панаму. Билеты прилагаю. Жду тебя в аэропорту. Говорят, там дешевая и обеспеченная жизнь. Десять раз люблю», но безумное письмо не пришло, и она увидела себя вдруг в реальном свете. Если я – крепкая медсестра да с заграничным опытом – меня вполне могут взять в только что открывающуюся кремлёвку на Молодёжке. А Алексеич там по снабжению медаппаратурой толчется. Так вот и брать его. Хватит этих мечтаний. Уже ребенка от них получила. С одним-то он меня потянет. А еще раз ошибись – и откажется. Надо определяться. Конечно, он много раз просил жениться. И я выжидала, кокетничала. Ну, хватит.
И Муся поехала к нему в комнату в коммуналке на Рабочем посёлке, в промзону. На Рабочем было тесно и сжато после Германии, даже по военным нормам. В комнате у стены он поставил кровать и набросил полог.
– А как же Никитка? Где он будет?
– Пока посередине. А потом получим квартиру.
– Но как же посередине?
– Ты – мать, ты и объясни ему: «Сыночек, мы надумали шалаш себе построить. А ты построй себе шалаш на раскладушке, и будем, как походники ночевать». А как я в деревне? Лежал на печи с маленькими братьями. Мать с отцом на кровати внизу. Я выгляну – где они и чего там кровать скрипит? А отец: «Цыц! Больше сюда не смотреть, смотри в стену и спи!»
Следующие проблемы были не так легко разрешимы. Спасло их то, что он был по природе своей хозяйственник, и все к нему шли. А он всех домогался, а нельзя ли то достать, нельзя ли это перепродать. И так всю жизнь. Даже когда участки под дачу дали – выбрали председателем его. И он успевал везде. Поэтому её ребенок не сталкивался с семейным насилием. Всё было по уговору с матерью, по отношениям с матерью. Конечно, это трудно для матери, но не провально. Всё-таки для него Никита был чужой ребенок, а своего не было, а были восемь абортов, потому что ему некогда, и он себя не мыслит вне председательства и вне Германии (приборы идут туда и сейчас через него). Так что отношения с пасынком отсутствовали.
В кремлевской больнице Муся встала в очередь на квартиру. Сказали – если финансирование будет бесперебойное – через пять-семь лет «зарыбят» ваш дом.
– Как это зарыбят? – спросила она.
– Ну как аквариум.
– Но это же люди.
– Но это же шутка.
– Я жду Кунцево и трехкомнатную.
– Ну конечно, конечно. Всё по вашим документам.
Но муж объяснил ночью, когда в своей палатке сын ворочался с боку на бок, что для этого нужно развестись.
– Как развестись?
– А я не собираюсь терять свою комнату и надеюсь через неё получить в будущем квартиру.
– Ты что же, со мной жить не хочешь?
– Я-то с тобой жить хочу. А когда вырастет сын, хочу, чтобы мы обошлись без скандала: он в твои жилусловия, а ты – ко мне.
– А так можно?
– Можно даже и не так. Можно даже так, как хотят сделать мои евреи-соседи. Уехать в Израиль, поработать там в кибуце, получить там квартиру и чтоб сюда – мудрецы! – тоже можно было вернуться, если будет плохо. Или приезжать, если там будет хорошо.
Претерпел сын детство в этой комнате. А в старших подростках его повело. Нашел себе друга, и начали они праздношатайничать, понемножку выпивать. Отчиму до него не было никакого дела. Пусть скажет спасибо, что принял чужого ребенка – и то хорошо. Да и не генерал, чтоб почести-то в опережающую выказывать. А пьяным приходить и фанфаронить да артачиться – это уж – кому ни скажи – никто не согласится терпеть. Не соглашусь и я.
Словом, мать и отчим не знали, что делать и надеялись на армию. Там его образуют и ума в голову вложат серьезного. А не как теперь. Его спрашиваешь: «Куда пошел? – Не знаю. – Будешь учиться? – Не знаю. – Будешь работать? – Не знаю». Зачем мне такому помогать? Может быть, я и помог бы, но раз мне отвечают с самолюбием и как великое одолжение – нет. Может быть, я даже мог бы зайти к кому-нибудь, чтобы его в Московской области оставили или во Владимирской. А так мне зачем? Ты приди, скажи по-человечески. Нет, всё с форсом, с присказкой, мол, отстаньте от меня. Кто ж такому помогать будет? Ну и упекли Никиту на Камчатку.