В 1940-е годы, поди, люди не могли дождаться лендлиза из Америки. Как все радовались общей договоренности, ждали, как манны небесной, лендлизовских самолетов, которые американские летчики сажали на аэродром, отдавали честь нашим летчикам, разворачивались и улетали. В них садились русские летчики и гнали на западный фронт бить немецких оккупантов, желающих быть в экономике первыми, сделать из Англии вассала, а из России колонию.
А теперь следующее поколение двадцатилетних, после подписания мира, разделено «холодной войной» и сидит при ракетах и пусковой кнопке. И если что увидят – кнопку эту нужно будет нажать. И этого надо ждать каждую минуту и быть к этому готовым. Это Никите объяснили. А когда он сам сел за пульт и стал каждую минуту ждать, когда надо нажать на эту кнопку, то почему-то стал думать, что сейчас может быть нужно нажать, а потом стал думать – а может быть на следующей минуте нужно будет нажать, а потом, с ужасом – наверно две минуты назад надо было нажать, а он проворонил и теперь не знает, что делать – нажимать или нет?
Через три месяца таких страхов у него пошатнулось здоровье, и его положили в госпиталь. И там он лежал и думал, что он не хочет нажимать никакую кнопку, чтоб где-то там наши ракеты чего-то бомбили. А хочет пересмотреть свою жизнь и больше не быть оболтусом, не пойми зачем живущим, а заниматься большой молитвой, которой, конечно, не дадут научиться. А придется идти в университет изучать древне-русскую литературу и по древне-русским текстам самому учиться большой покаянной молитве за весь изгаженный мир.
Потом, когда его комиссовали, он приехал домой и встретился со своим другом. Молча выслушал его восторженную речь танкиста, служившего в Берлине, как они готовились подавлять предполагаемое выступление немцев – ишь чего захотели – из Варшавского договора выйти! А в последний момент не решились, но мы бы им всё равно дали.
Ничего не сказав, он расстался с другом и стал думать, как ему, дембелю, приличествует попасть в университет, не соревнуясь в этом с фыфорками, зубрилками, ретивыми девицами, которые ни в какие армии не ходят. И он нашел свой путь – пойти работать в материальную часть университета и заодно на заочное. Но работу надо написать такую, чтобы руководитель мог рекомендовать его в аспирантуру. Плюс найти тихую, спокойную девушку на предмет женитьбы, чтобы всякие там физиологии не отвлекали бы его, и он спокойно бы занимался наукой. Осталось только встретить её где-нибудь на улице и что-нибудь сказать. Но потом он подумал, что наверно, лучше будет дежурно поехать в этнографическую экспедицию, и там выбрать. Правда, избраннице не забыть сказать, что их брак будет иметь условие: первые пять лет, пока он учится, детей не рожать. Или вообще без детей. Там видно будет. Но пока он учится – чтоб без детей.
Паша, дочь его, через восемнадцать лет после описываемых событий, взяла на себя труд упокоить старость своей бабки Муси и деда Алесеича, не столько даже в угоду отцу, сколько по дочернему долгу, так как считала стариков своими родителями.
Получилось феерически: отцова семья распалась с рождением двух детей, а семья бабки наконец-то обрела свои родительские функции.
Когда Муся и Алексеич сошлись, пасынок был уже не в том возрасте, когда можно было обмануть ребенка сладкой песенкой «А я твой папа». Они натурализовались, когда он был подростком и буянил против этого. И, о чудо! – после того, как он женился, нарожал детей – двух девочек и расплевался с женой, у деда с бабкой остались еще силы и ответственность, конечно, взять на себя этих девочек в родительском формате. Понятно, что за вычетом положенного матери и её трем теткам. Но дети – безграничны. Им давай и давай, и все будет мало. И старики так уместили этих двух девочек в своем родительстве, что со стороны их матери и трех теток даже никто и не заметил, что расцвел замечательный, большой, красивый, и устойчивый родительский союз, который с радостью приняли девочки, не добравшие в своей семье родительских чувств.
Мусе наконец-то дали трехкомнатную квартиру от кремлевки, а Алексеич получил под Можайском участок под дачи и быстро все там поставил. Так что детям было чудно, как это они раньше жили в таких стесненных условиях, а теперь им так вольготно.
Мало того, взрослея, они стали собеседниками с дядькой – племянником Муси и от того произошли очень серьезные изменения в структуре мысли старшей девочки. Он же был преподавателем высшей школы и вхож в интеллигентную среду. А младшую дочь, мягкую и робкую девочку, отец за ручку привел в свой институт.
А еще через пятнадцать лет старшей дочери Паше пришлось возить Алексеича по всей Москве, а потом в Мытищи чтобы его обезболивали уколами. Все уже отказались. А после настоять на том, что никакого дома престарелых для бабки не будет, а будет всё та же бабкина квартира с киргизками в няньках.