Прожекторщики – это сигнальная служба всей эскадры. Если эскадра идет на боевое задание – понятно, что днем сигналят сигнальщики с флажками, а ночью и в туман за главных заступаете вы во всей цепочке эскадры. Вы все парни деревенские, у вас церковно-приходская школа за плечами. Будем подтягивать до школы прожекторщиков. Чтобы Азбуку Морзе нашей профессии вы знали, как «Отче наш» в приходской школе.
Когда Иван, демобилизовавшись, пришел обратно в деревню, там были сильны эсеры, которые стояли за традиционную Россию, которая пашет землю, растит хлеб, продает его за границу, тем сама живет и имеет возможность развивать государство. А вовсе не так, как говорят большевики, – всё разломай, пусти рабочих во все структуры государства – и всё наладится. Это бред и абсурд. Если с молотком и гвоздями прийти на поле, тем более на наше, нечерноземное, то ничего не вырастет. Сельскому хозяйству теперь учат. А сельский житель это знает с пеленок, и не надо рабочим учить нас.
Всё это, может быть, и хотел сказать Иван Дуняшке, но, как человек воспитанный – как никак пять лет в Петербурге отслужил, это большой чин в деревенской табели о рангах, – при ней молчал. Очень уж она ему нравилась. Он удерживал себя в проявлении чувств. Ведь мужской мир – это не женский мир. Там ля-ля не пройдет, это балабону Петьке всё равно с кем разговаривать – хоть с женщиной, хоть с мужчиной и на любую тему (он потом еще лошадь увел в Голубцово и стал председателем колхоза).
Отец просил Ивана с женитьбой не затягивать после армии, потому что без женитьбы – одно баловство, нужны дети, нужна семья. А все эти городские штучки – блажь и пустое для крестьянина. Иван молчал до тех пор, пока не присмотрел Дуняшку, и тогда только открылся:
– Я, батюшка, жениться не против и никогда против вашей воли не пойду. Однако и свое сердце надо слушать – кому его вручать. Ведь это на всю жизнь, тятенька.
– Ты куда мне крутишь? Скажи сразу, – ему строго Николай.
– Я просил бы вас сходить в деревню Голубцово, во двор Артамоновых и спросить родителей, могут ли отдать за меня Дуняшку.
– Мне сейчас некогда. У меня дела в поле.
– А я и не тороплю. Если на Большое Вознесение сходите к ним, переговорите – мне будет достаточно.
Когда родители повстречались, переговорили и разрешили им, помолвленным, выйти во двор и лично переговорить, Иван сказал Авдотье:
– Я, Авдотья Егоровна, сразу вас приметил. Но хотел узнать немножко побольше о вашей семье.
– А что ж о ней узнавать? – вспыхнула Дуняшка. – Семья, как у всех, большая. А выделяется только одна Нюра, потому отец любит её, больно рука у нее легка. Всех детей с малолетства приголубливает, чтобы не плакали, чтобы носы были утерты, чтобы букой не смотрели. Разыгрывает с ними всякие политесы. Как барынька церковь ходит, как господин едет на тройке. Да как солдат вилами черта гонит со двора. Да как Петрушка дурачит весь народ на праздничной площади. И такая Нюрочка ловкая, и такая озорная. А в школу её не пускают. Потому что у нее валенок нет. А по морозу босиком не пойдешь. Нет, валенки можно раздобыть, но тятенька не разрешает. И делает вид, что нет валенок. Для всех детей есть, а для нее нет. И потому она сидит со всеми детьми вместо школы. А как она хотела в школу! Но не тушуется. Наберет своих и двоюродных, и тех, кто ходит, и тех, кто ползает, и с ними свою школу разыгрывает – детскую. Прям посреди избы. И так нам её жалко. А ничего не сделаешь. Как тятенька велел, так и нужно поступать. Мы – в школу, она – с детьми. Я бы и хотела с детьми повозиться, а меня в школу, а она бы хотела не всегда с детьми, а и в школу ходить, а тятенька не разрешает. Рука у нее легкая.
– Вы мне, Авдотья Егоровна, нравитесь и своими разговорами, и жаждой детей. Я такую именно себе и присматривал. И остаюсь в этом мнении. И на день Богородицы чтоб нас обвенчали. А потом холода пойдут, в город хлеб возить на рынок, некогда будет свадьбы-то устраивать.
«Ах, как я вас полюбила, Иван Николаевич», – хотела бы она сказать. Но из такта деревенской барышни промолчала, одарив его счастливой улыбкой.
Первенцем у них был Шурка, который умер в 1918 году. Слабенький родился. А вторым – крепыш Вася. Обнадежил родителей. Ну а через несколько лет – троица подряд – Тома, Рита, Валя. Они еще успели полюбоваться своей лошадью в руках балабона Петьки, ставшего председателем колхоза. Он теперь был хозяином этой лошади, а ты её растил и кормил, и если ты ему не поклонишься, то он тебе лошадь свое поле обработать не даст.
И понял Иван – хочет он, не хочет – а он хочет, вон сруб купили, чтобы выделиться своим домом из родительского и жить своей семьей, – а придется сворачивать манатки и дуть в город, иначе семья умрет с голоду. Непривычный для крестьянина подвиг.