Я вошла в свой мандариновый сад за этим домом, где аж сорок деревьев и даже – даже! – под деревьями упавшие мандарины. И вздохнула так глубоко и так могущественно, что даже смогла вычислить мобильник той молодой женщины и поговорить с ней от имени матери троих детей. В Москве я бы этого не смогла.
Конечно, к воротам выбежал Мануэль, сторож моего португальского дома и галантно поцеловал в щечку. Вот тебе и португальский крестьянин, который пашет мотоблоком! Чем пашут у нас – я не знаю. А потом я была представлена Антонио, старосте деревни дворянского происхождения. Приятно ведь вживе увидеть дворянина. У нас-то их всех перекокали!
Побыв в Порто, Санчо повез Дон Кихота в Институт искусств, где кандидат наук принял их отчет и разрядился научной филиппикой: «Сервантес никогда не угаснет в испанской душе, – сказал он, – как и Кальдерон, как и Лопе, и, безусловно, Лорка. Даже Мочадо! – он поднял палец к потолку, – не удостоился такой восхищенной памяти нации. Но то, что недавно нашли могилу самого Сервантеса, дало нашему государству дополнительный импульс, возбудило всю интеллектуальную общественность на более глубокое исследование всех трудов Сервантеса и распространение его возрожденческих идей по всему миру. И я благодарю вас, двух главных персонажей Сервантеса, что вы согласились и достойно представляли нас в советской или – какая она теперь – России».
Зина ехала обратно в Москву, чтобы услышать «ухожу от тебя» или прочитать записку «я ушел от тебя, адью, что называется». Но впечатление от Португалии, те апрельские розы, которые бутонами стояли передо ней, спасли её, не дали упасть в надрыв, одиночество и скандал.
Муж оказался дома. Мастерил чужому на балконе отдельную комнату. Сказал, что любит детей и хочет остаться в семье.
Вот она, Португалия! Вот эти апрельские розы вместе с годовалой Верой. Зина выдержала и не повторяла то, что он сказал при отъезде, выдержала, чтоб не сорваться и не крикнуть по-русски: «Так какого же!»
Папа продал компьютер и всю аппаратуру, на которой он работал. То есть вынес всё из своей рабочей комнаты, и комната стала пустой и чужой, какой была раньше, когда два года назад мы сюда въехали. Осталось только вспомнить про кортик немецкого офицера, который был найден замурованным под ванной, его мы нашли, делая ремонт.
Мама из нашей комнаты увезла всю мебель на дачу, и ее комната тоже опустела и стала чужой. Машину отдали под присмотр тетеньки Саши, а Микуська оставил свой капитанский мостик – балкон, с которого он управлял электричками за неимением кораблей. А я в своем месте не определился. Мама освобождала мне для уроков стол. А игрушки с собой я взял.
Мама так и не смогла полюбить эту квартиру в промзоне, и ее сердце осталось там, в родительской, на Садовой-Черногрязсской, где прошло ее детство.
Окинув квартиру последним взглядом – ничего не забыли? – и забрав чемоданы, мы закрыли квартиру и отнесли ключи в домоуправление под расписку технику-смотрителю, а в юридическую консультацию бумаги на квартиру с разрешением юридическому консультанту ее продать по письму владелицы. Сели все в такси и поехали в аэропорт молча, не желая при чужом человеке разговаривать. Пошли безликие серые дома почти до самого аэропорта. Раз только или два блеснуло что-то яркое, и мама сказала, что это церковь и посмотрела в ту сторону особенно выразительно.
Папа забоялся, что фрилансеров накажут на сорок процентов налога, а ведь он со студенческой скамьи по пятнадцать часов, часто без выходных за свои достойные деньги работает. Надо бежать за границу, другого выхода нет. Не может же он один государство оплачивать? А мама боялась, и это не слухи, в газетах обсуждают как реальное – семнадцать процентов налог на домохозяек. Хороша логика! Сначала дать женщинам материнский капитал, чтобы они рожали государству детей, а потом с тремя детьми объявить домохозяйку тунеядкой, которая должна платить налоги. А так как мама уже вела свой маленький магазин детской одежды «Мой зайка» в условиях, когда газеты говорили: «Только малый бизнес спасет от кризиса», а на деле же его же, малый бизнес, задавили налогами, то мама не верила, что в случае с домохозяйками всё обойдется и видела только один выход – уехать.