Тем более что мне теперь нужен свежий воздух. Не говоря уже о том, что папа сказал два года назад: «Я нашел другую, и мы с мамой расходимся». Тогда я был в первом классе, ходил по всей школе, плача, и говорил: «Здравствуйте, а мои папа и мама разводятся». Ужас! Маме пришлось разговаривать с той тетей и объяснять ей, что у нее трое детей, и что она, молодая женщина, своими действиями – встречаться с папой и есть пирожки в парке – оставит детей сиротами. И молодая женщина сказала, что она всего этого не знала и как бы стушевалась. И папа рванул в другую сторону, просчитав все «за» и «против». Коллега по работе растолковал ему, что покупать молодых женщин было модно лет пятнадцать назад, ранее – ставить загородные дома, а теперь в связи с глобальным изменением климата самое перспективное – покупать климатический комфорт за границей.
Вслух же мама сказала таксисту, расплачиваясь:
– Вот неразумное наше государство. Не дает жить простым людям, выталкивает за границу». Таксист же, забирая деньги, на всякий случай помолчал. Маме осталось послать смс закадычной подруге детства Жене Коневой. А я хотел бы послать смс об отъезде своей сестренке и подружке Люсе. Но постеснялся.
Аэропорт – это ужасный муравейник, где все кроме вещей, несут каждый свою бумагу в отдельное окно. И над всем этим стоит инфернальный гул. Проси-не проси маму – она всё равно руку выдернет. То ли дело самолет. Все принудительно вдавлены в кресла, все сосредотачиваются. Тут и покапризничать можно, и попросить. Мама уже услышит.
Зато в Арли – в пересадочном аэропорту в Париже – мама свое получила. Не могла же она спокойно сидеть два часа до следующего самолета на Лиссабон, когда за стенами буквально Париж, буквально Елисейские поля, по которым все парижане гуляют, а она тут два часа сиди! Не выдержав, мама выставила меня вперед (я же рядом с французским посольством учусь и за нашим иностранным языком следят серьезно!) с намерением зацепить кого-то из обслуги аэропорта, чтоб, если уж нельзя выйти, то хотя бы с внутренними французами переговорить.
Долго никто не находился или у мамы не получалось зацепить, но потом пришел мойщик окон (промышленный альпинист называется) и начал раскладывать снаряжение, чтобы забраться на стеклянную стену. Мама подкатилась к нему через меня, и я что-то по-французски ему пытался передать, больше волнение мамы, чем суть. Но он всё понял, на наше удивление, и сказал, обращаясь к ней, тоже держа меня переводчиком:
– Уи, мадам.
При этих словах мама восторженно вспыхнула.
– Париж – дело ювелирное. Кто не был здесь, тот всего блеска жизни и радости не видел. Но мадам, – тут он назидательно поднял палец, – жизнь – штука хотя и сложная, но позитивная. И не исключено, что в следующий раз вам повезет больше, и вы все-таки прогуляетесь по его улицам. Вы не верите, мадам?
– Да я не знаю, – ошеломленная такими любезностями, отвечала мама.
– А я верю, – сказал мойщик стеклянных стенок, ставя сначала лестницу, а потом поднявшись вверх со своим инструментом.
И мама, полностью удовлетворенная таким галантным разговором, спокойно дождалась своего рейса на Лиссабон.
Прилетев в Лиссабон, папа оформил аренду на автомобиль. Мама отбила СМС своей давней подруге Варе, через которую она здесь все приобрела. Ох, и много же переписки ей это стоило в свое время! И женщина по Интернету оказалась настоящей подругой. Вот тебе и из Тюмени.
Мы покидали все в машину и покатили. Папа плюс мама, плюс Микуська, который шалопай, ни учиться, ни работать не хочет и лентяй, каких свет не видел. Папе он «чужой». Его папа – иностранец, он ни за какие коврижки не бросит Москву, Россию, вернее латиноамериканский ресторан, который поит и кормит его лучше той самой науки, для которой он якобы в Россию приехал.
Все воззрились вперед, а ему, шалопаю, в его семнадцать лет было всё равно. Потому что сердце его осталось там, в Москве и, считай, уже в прошлом. Осталось у той, что измучила его совершенно, особенно в последний год. Непостоянная и даже бравирует этим. Из-за нее он дважды уже был в милиции. Один раз подрался с соперником из-за нее. Она после драки с соперником сбежала, а его в кутузку. И во второй раз демонстративно, на своем дне рождении, пригласив Мика, лямуры с другим вела. А Мик не выдержал, побежал в комнату ее матери, которой как раз в этот день дома не было, отыскал там аптечку, а в аптечке фенозепам и наглотался его в отместку этой барышне за ее беспардонство. «Боже мой! Какие проявления теперь у молодежи! – ужаснулась мама в милиции, прочитав протокол дознания. – Глотать психотропное! И знает ведь, что глотать! Не все подряд, а психотропное. Интересно, откуда они все это знают?»