Первая дверь с треском захлопывается. По коридору, как по нейтральной полосе, пробегает в руки матери демобилизованный солдат Генка, и вторая дверь также захлопывается.
А потом было ещё хлеще.
– Вроде дымом пахнет. Ты ничего не чувствуешь? – встревожилась мама. – Живем как на вулкане, может быть всё, что угодно.
– Пойду, посмотрю, – мама боязливо открыла дверь, вдруг там полное ведро со шваброй притолкнуто предупредительными соседями, чтобы член нашей семьи, если забудется, споткнулся об него, но чтобы сказать можно было – глаза разуйте, я тут пол начала мыть.
Мама вбежала обратно:
– Да нет, там правда дымом из-под двери тянет. Что же делать? Побегу к соседке в параллельную квартиру, пусть она, как человек нейтральный, вызовет милицию.
– Может не надо, мам? А если там огонь? Ну и пусть сгорят к чертовой матери, надоели!
– Ну тогда вместе с ними и мы сгорим!
Ах черт, никакого покою с вами! Не дают сосредоточиться. Я выбежала в кухню. По коридору уже стлалась дымовая завеса, а в дверь звонила милиция.
– Что у вас тут?
– Вот, сами видите, – зажимая нос, сказала мама.
– А кто из соседей дома? Или нет никого?
– Да нет, есть, но она лежачая.
– Но что ж, лежачая тоже может сказать или крикнуть.
– Да нет, вы понимаете, у нас вражда, она даже если и гореть будет, ничего не скажет. У нее сын пьющий, нигде не работает, часто деньги с нее спрашивает, чтобы выпить, а она не дает, просит почтальона, чтобы он ей под простынку клал, и не дает. Сама-то она встать не может. И сегодня утром требовал, буянил, бегал по коридору: «Дай три рубля, а то убью! Убью я тебя мать, сказал – убью, значит, убью!» – торопливо проходя из предбанника в коридор, плотно грузила милиционера мама.
Потом милиция выбивала дверь. «Есть кто?» – «Да». – «Откройте!». – «Я встать не могу!»
Когда вышибли дверь, комната уже была полна дыма. На постели лежала соседка, завернутая в ватное одеяло, которое тлело, а кровать уже горела.
Когда проворные милиционеры, быстро натаскав воду из ванны, всё залили, нашли в комнате кое-чего, чем можно было ее перепеленать, и ушли, то соседка впервые в жизни посмотрела на маму добрыми, умудренными всей своей жизнью глазами, и тихо сказала:
– Спасибо тебе, Тамара Иванна, я буду помнить о твоем благодеянии до конца своих дней.
А мама потом весь вечер и всю ночь не могла понять – ну почему человек очеловечивается только на смертном одре? Зачем он так враждебно прожил с нами всю жизнь?
Я люблю свой жилой квартал. В нем – мой большой дом по Фасадной и дом моей подруги Кутиной, а наискосок – «Прямой переулок», где мы зимой катались на санках. Там же стоял дом нашей биологички, Кондыриной Александры Михайловны.
Она требовала, чтобы мы, каждый в своем доме, на подоконнике, вырастили какой-нибудь цветок. Можно и герань. Мы его выращивали на подоконнике и весной несли сажать на общую клумбу перед зданием школы. В горшочке. На отметку.
Мальчики из нашего класса прилежно ходили к биологичке на уроки и в дарвиновский кружок, который негласно восполнял провалы в преподавании генетики. А нас, девочек, она заставляла мыть с мылом диковинные растения, как правило, южные, с жесткими листьями. А ребята из дарвиновского кружка носили нам воду. Так мы с Юрой и познакомились. Он был мальчиком прилежным в шестом классе.
А еще в том же районе жила математичка. Она удивила нас после школы тем, что ни с того, с сего, выйдя на пенсию, стала киоскером и продавала газеты. Это ужасно оскорбило наше самомнение. Как? Нашу выдающуюся школу променять на какой-то киоск, когда звание учителя звучит так престижно и притягательно? Я бы и сама хотела быть учительницей.
А второй наш квартал – через Садовую. Там стояла школа и при ней маленький домик– пристроечка. В нем жила наша первая учительница Марья Ивановна. В первом классе она кричала нам грубо: «Свиньи! Опять кто-то воздух испортил? Вон из класса! Открыть форточку! Завтра с родителями! В угол на перевоспитание!», а в девятом классе, когда «на картошке» пошел дождь и мы скисли, она показала себя Петром 1: «Это что такое? Почему раскисли? Поднимать весь народ! Давайте делать! Не скисать! Ничего сверхординарного не случилось!» Первая влезла в грядку и начала кидать картошку в ведро. Все вышли из ступора. Это был первый социальный урок для нас.
Подошли ко мне первого сентября девочки из генеральского дома и обратились как к старосте – нет ли у меня для них какой-нибудь общественной работы? Я изумилась. Так игнорировать общественную работу в девятом классе – никакой уборки помещений, мытьё полов в коридорах даже и не спрашивай. Презрительно фыркая, они уходили после уроков, мол, это нас не касается. На проработки Смешнова – не дозовешься. Всё делалось без них. Вдруг – с чего бы это? И фартучки вернули, и воротнички, и глаза долу, и смотрят в рот преподавателям.