– Я сейчас, – неопределенно сказала она нам и вышла вслед за ним.
Как только дверь за ней закрылась, нас как черт подбросил. Мы все опрометью бросились к окнам. Не знаю, что на нас нашло. И действительно, предчувствие не обмануло нас. На двор возле школы вышли трое: Елена Георгиевна и двое в штатском. Подойдя к воротам, она вдруг обернулась на наши окна и как-то неуверенно махнула рукой. А двое в штатском, полуобернувшись, не выпускали её из поля своего зрения, как два атланта, которые никакого неба не держат на своих руках. А потом все трое вышли за ворота, сели в черную «Волгу» и по-хозяйски укатили.
А к нам в класс пришел все тот же географ и попросил сдать тетрадки на проверку. А кто не сдал, повторно был спрошен, почему он нарушает распоряжение учителя. Вы же должны слушаться учителя – не так ли? Учащиеся нехотя, под давлением жесткой логики отдавали тетрадки. Больше мы их, кстати, и не видели. А по школе поползли слухи, что муж что ли её, или уж она не замужем, а какой-то родственник, да, наверное, родственник, не впрямую, но как-то был связан с обвиняемыми, Синявским и Даниэлем. Может быть, читал их? И его, конечно, не в Сибирь, но на поселение грозились упечь, и тянулось это несколько лет. Все в семье надеялись, что как-нибудь отстанут, ведь несколько лет уже прошло, не отстали, а как обещали, дали ему эту самую ссылку. В расстроенных чувствах Елена Георгиевна, зная, что она не сможет так жить теперь, опасаясь, что её саму отправят без суда и следствия, взяла и выступила с той кафедры, которую имела. То есть перед нами. Ни для чего-либо, лишь только для того, чтобы оставить память в следующем поколении, которое ей довелось воспитывать и просвещать.
Как это? Смыслопородитель-интеллигенция лишена прав на собственный продукт? Тогда я этого не поняла. Больше я Елену Георгиевну в нашей школе я не видела, куда она делась – не знаю. Зато, мне кажется, впервые у нас с мамой начались большие взрослые разговоры.
Для пьющих и попивающих армия – самый большой кусок насильственной трезвости человека, самый большой и продолжительный взлет человека, которого с первого взгляда еще и не распознать – нормальный он или долго и принудительно не пил? Понять трудно, но не влюбиться в такого – совершенно невозможно. Генка пришел из армии, как и положено – с начищенными блестящими пуговицами, начищенными сапогами, белым подворотничком, отутюженной форме, со всеми значками на груди и привыкнув держать грудь колесом, радостный, подстриженный под полубокс, в полной уверенности, что все девушки города – только его. И потому он был возмущен и никак не мог понять, почему я в другом, прямо противоположном ему настроении. Он – то, конечно, удивился, как я выросла. А я враждебно и демонстративно захлопывала передним двери кухни, ванны, своей комнаты. Получив холодную отповедь от, видишь ли, интеллигентки, он решил устроиться на такую работу, чтобы всем стало ясно, что полгорода девушек за счастье почтет жить с ним.
Получив в армии водительские права, он пошел работать водителем скорой помощи. В его бригаде был целый штат медсестричек. Таскал медсестричек домой без разбору. Что-то они принимали без разбору, так что в туалете или ванне он мог упасть и лежать. Потом его уволили. Он лечился. Устроился таксистом и начал водить беспорядочно девок с вокзала, а в конце и даже какого-то мужика, с которым они не поделили что-то. Сами понимаете, после смерти матери и отца он одичал, завел голубей, ну, это же замена большой любви, и чистой любви, а мужика того зарезал.
– А говорят, Генка в тебя влюбился, – остановила меня как-то лифтерша.
Я хотела эту лифтершу ударить скрипочкой по голове. Что он себе придумал, у меня даже в голове этого никогда не было, тьфу!
В коридоре происходили безобразные сцены:
– Иди, иди сюда, поварешкой по голове сразу получишь, – мама охраняла меня, стоя в дверном проеме.
– Стой, Ген! – хватала сына в своем дверном проеме соседка Галина Прокопьевна, – не иначе как она с милиционером связалась, раз такая прыткая. Ты что, не видишь, она посадить тебя хочет!
Середина коридора пуста.
– Надо Ирке позвонить. Муж ее, милиционер, всех тут местных знает, спросить у нее, откуда в ней такая прыть? – уже мужу, отвернувшись в комнату, говорила Галина Прокопьевна.
Середина коридора пуста. Только воинственно ощерились две большие вешалки с пальто, плащами и куртками одной и другой семьи, как Монтекки и Капулетти.
– Да какое! – кричит сосед Иосиф Петрович из комнаты. – Я видел, ее грузин с Дорогомиловского рынка провожал. А это еще похуже милиции будет. Грузины – те все друг за дружку, только тронь одного. Костей тут не соберешь. Назад, Генка!
– А я и грузинов, и всех, кто к ней придет, ножичком пырну! Она у меня дождется, вот увидите!
– Стой, Генка! – взревела мать.
Коридор, будучи поколеблен конвульсивным движением Генки, опять опустел.