Сначала они поехали к его матери в Бурск, а потом к её папе в подмосковную деревню. И хотя она закончила институт, успела приобрести эксклюзивную профессию, отыскать себе место в газете и, казалось бы, была взрослым человеком, её папа категорически не соглашался отпустить её в Бурск. Там и своих девиц на выданье предостаточно. Рынок молодых людей и так лихорадит, а тут москвичка приехала, раскошеливайся, делись с ней. Побьют тебя там или обольют чем, говорил он – кто их, провинциалов, знает? Связи порушились, кто, где и как живет – попросту terra incognitа.
Но Глафи была характерная, привыкла делать так, как сама считает нужным, и поехала к его матери Бурск. На постой её поставили к его сестре, потому что мать жила в маленьком, теперь уже негодном, развалившемся доме.
Однажды у Глафи стало нехорошо внизу живота, и потому, когда образовалась командировка в Рязань, она обрадовалась: на походе, на воздухе да в беготне по городу всё и разойдется. Она же с юности турпоходница. Но вышло совсем-совсем наоборот. Там ей не полегчало. И она поняла к ужасу своему, что без гинеколога не обойтись. А раз это был чужой город, ей пришлось идти в платную. Но она тут же утешилась: зато без сплетен обойдется. Узнаю – и всё. Врач начал уговаривать её насчет того обстоятельства, что если ваша беременность будет проходить нормально, то ваша киста может рассосаться. Она не могла взять в толк, о чем с ней разговаривают, и нагрубила врачихе. Какая беременность? Какая киста? Скажите, что у меня, и я пошла.
Тогда врачиха зашла с другой стороны:
– Где вы работаете? Как так могло получиться у взрослой женщины? Сколько вам лет? И вы не чувствовали себя беременной?
Но у Глафи было столько работы и столько всяких разговоров, да еще Пётр всю осень приносил какие-то жалостливые истории про свою подработку, что ей просто некогда было этим заниматься – беременна она или не беременна, есть у нее киста или нет, и уж тем более сопрягать одно с другим и выгадывать, что из этого могло выйти.
Врачиха её утешала:
– Хорошо, что беременность. Может рассосаться киста.
А Глафи вообще этого не выносит – ни кровь, ни свою физиологию. Ей давайте её профессию. Вот там она будет махать чапаевской шашкой, дотягивать слабые спектакли до приемлемого эстетического уровня, вытравлять провинциальность. А тут говорят, что у нее беременность, а она и слышать об этом не может, потому что все силы она отдает мужу, чтоб тянуть его, его родителей, своих родителей, устроить его на работу, вылечить ему зубы, насморк, головную боль. А перед этим еще шесть лет он мучил её своими спонтанными уходами, возвращениями, потом опять уходами, потом отъездами в свой Бурск. То – сам уйду, то ей – не уходи, а то я голову себе разобью о стену. И разбил, и в больницу попал. Пришлось его отца вызывать и матери писать. И вообще она сейчас завотделом в газете. Вам что? Непонятно? Я не готова к этому, у меня все силы забирает работа.
Но врачиха ничего, стерпела, какие-то фотографии принесла, якобы там что-то видно в утробе. Глафи не понравилось, что врачиха зацепила её – в газете работаете, а себя ведете как безответственная особа, в такой серьезной профессии, а к здоровью плохо относитесь.
Когда Глафи вернулась в Москву, то обрадовалась, что все были дома. Пришлось всех поднять и объявить:
– Сейчас будет семейный совет! Врачи сказали, что я беременна. Что мне делать?
Старшая сестра, имеющая восьмилетнего ребенка, разумно молчала. А отец удивился: то кричала, что сразу аборт, если только будет, а сейчас требует с него решения – что ей делать.
– Благонравные девушки молча вынашивают и рожают. А строптивые выпендриваются. По заднице получишь, если что надумаешь. Иди ко врачу, вставай на учет и наблюдайся!
И все разошлись на двадцать четыре часа. Но Глафи этого показалось мало. В таком простом решении ей чего-то не хватало. Она хотела куда-то рваться, бежать, плакать, чтобы её останавливали, чтобы все участвовали в её надрыве, а они предлагают простое решение – ты, мол, майся девять месяцев, потом роди, потом сиди. А они ни при чем?! Она так не хочет!
Она съездила на работу, перевезла к себе компьютер и, награждая всех насморком, опять заговорила о том же. Тогда отец сообразил, что сама она бы сделала аборт сразу, но самолюбие завотдела не дает ей эту возможность. И это их шанс, шанс семьи. Ребенка надо впихивать в её сознание. Глафи попыталась вывернуться: Петр сказал, что он не против ребенка, но пока вроде рано.
Тогда отец сказал:
– Где бы был твой Петя, если бы так раздумывала его мать?
Ивану-новобранцу из деревни Ченцы Волоколамского уезда Московской губернии командир линкора «Встречный», как и всем, прибывшим в 1915 году на линкор после двухнедельных курсов школы прожекторщиков, говорил:
– Вначале ваш социальный портрет определен родителями, а потом ваше социальное движение будет определять ваш портрет. Узнаем, кто откуда, и сделаем из вас матросов Балтфлота с особым заданием – прожекторщик.