— Какого черта они ничего не сообщают? Это не хирурги, а какие-то садисты.
Ожидание длилось три бесконечно долгих часа. Наконец в приемный покой вышел доктор Ренквист. Он был в забрызганном кровью зеленом хирургическом халате, в руках он держал маску. У него были усталые глаза, на сером лице не отражалось никаких эмоций.
— Мистер и миссис Ферно, — сказал он спокойным, ровным голосом. — Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить.
В небольшой уютной комнатке доктор предложил Мэрилин единственный стул. Опустившись на него, она подумала: я нахожусь рядом с двумя мужчинами, на одежде которых капли крови Билли. Сколько крови может потерять четырехлетний малыш и все же выжить?
— Мы удалили осколок кости и сшили поврежденную вену, — сказал доктор.
— Значит, он поправится? — быстро спросил Джошуа.
— Это мы со временем узнаем.
— Когда именно?
— Опять-таки мы не можем сказать. Надеюсь, это вопрос дней… Но могут быть недели, даже месяцы.
— Какие шансы, что он останется… полноценным? — сдавленным голосом спросил Джошуа.
— Я не хочу вселять в вас ложные надежды, — сказал доктор Ренквист. — Чем быстрее он придет в себя, тем благоприятнее прогноз.
— Когда мы сможем увидеть его?
— Сейчас он в реанимации… Завтра утром.
Из дома матери Мэрилин по телефону сообщила Линку о случившемся. Обычно она не могла вспомнить сказанные им слова, но никогда не забывала, как успокаивающе действовал на нее его голос.
Билли находился не в детском, а в хирургическом отделении. Кровать стояла в центре большой, светлой комнаты среди хитросплетений трубок и мониторов. На фоне белых бинтов лицо Билли казалось желтым со слабым розоватым оттенком. Дышал он медленно и равномерно, как машина, густые каштановые ресницы были неподвижны. Обычно даже во сне Билли вел себя беспокойно, дергался и что-то бормотал.
Мэрилин сделала шаг в комнату, когда Джошуа еще оставался в дверях. Она наклонилась над кроватью, чувствуя тошнотворный спазм в горле. Она впервые видела сына за последние три с половиной месяца. Если бы не медленное, еле заметное движение грудной клетки, его можно было бы принять за восковую фигурку.
Чтобы удостовериться, что он жив, Мэрилин дотронулась до его щеки: под теплой, гладкой кожей ощущалась мягкая, пластичная плоть.
— Не бойтесь, мисс Фэрберн, ничто не потревожит нашего маленького пациента, — Сестра поправила и без того хорошо заправленное одеяло, пожирая глазами Мэрилин — Рейн Фэрберн.
Джошуа пробормотал:
— Уж лучше бы он умер, чем остался таким…
— Нет! — возразила Мэрилин.
— Когда моя мать наконец умерла, священник назвал смерть ее окончательным исцелением. — Джошуа говорил медленно, сдерживая раздражение. Он попятился к двери. — Если я понадоблюсь, я буду в приемном покое.
Мэрилин кивнула. Как актриса, она знала, что каждый характер по-разному реагирует, ощущая дыхание смерти. Для Джошуа было невыносимо видеть лежащего без сознания неподвижного сына. Мэрилин же испытывала суеверный страх, что, если она покинет Билли, с ним может что-нибудь случиться.
Она села у окна на стул.
С утра стали поступать подарки: белые розы с медвежонком, розово-голубая лошадка, украшенная маргаритками, футбольный мяч из хризантем, всевозможные плюшевые зверушки.
Сестры возились с трубками и пузырьками возле Билли, врачи проверяли его на появление рефлексов, поднимали веки и зажигали фонарик перед его нереагирующими глазами.
Джошуа заказал для Мэрилин завтрак и обед. По природе своей неспособный приносить извинения, он использовал малейшую возможность для того, чтобы загладить свой грубый поступок. Мэрилин приносили еду из самых дорогих ресторанов.
Вечером Нолаби, Рой, Би-Джей и Джошуа объединили свои усилия, пытаясь уговорить Мэрилин прервать свое дежурство.
Она оставалась при Билли всю ночь.
В третью смену дежурила некрасивая голенастая вдова, рассказавшая, что ночью она работает на кладбище, чтобы днем ухаживать за маленькой дочкой. Она рассказала это Мэрилин с печальной доброжелательной улыбкой не из желания посплетничать, а как мать матери. В ее присутствии Мэрилин немного расслабилась.
Где-то около трех часов ночи за окном стал накрапывать дождь. Мэрилин смотрела, как еле заметно поднимается грудь Билли. Она не спала, в голове ее звучала старая песня:
Ей неожиданно вспомнилась поэтическая строка: «Бог медленно вращает жернова, зато размалывает тонко».
