— Наша родная еда, — сказал он. Это было своего рода шуткой, потому что мальчик был гражданином трех стран: швейцарцем по месту рождения, англичанином по отцу и еще американцем, поскольку таковым был зарегистрирован в консульстве в Цюрихе.
Она улыбнулась, затем сказала:
— Я собираюсь в Неваду, чтобы получить развод.
— Почему?
— Это займет всего шесть недель. Я снова приеду к тебе в Женеву сразу после начала семестра.
— Это здравая мысль, — сказал он. — А знаешь, Обри не такой уж плохой.
— Мы остаемся друзьями.
— Правда, без него я буду чувствовать себя ближе к отцу.
— Я тоже.
Непринужденность, с которой они обменялись мнениями, успокоила Алфею. Единственное сходство между сыном и его настоящим отцом заключалось в том, что он умел с ней общаться.
Подойдя к полкам, она взяла один из альбомов Фирелли.
— Брамс, Первая симфония. Как ты на это смотришь?
— Хорошо, — ответил сын.
— Ты не хочешь поехать со мной? — Она поставила пластинку. — Я собираюсь на ранчо Арчи Койна, что возле Рено. Там, должно быть, убийственная жара сейчас, но если ты поедешь, мы можем совершить несколько верховых прогулок ранним утром.
— Мне всегда хотелось опробовать западное седло, — сказал Чарльз. Затем его лицо озарилось обезоруживающей мальчишеской улыбкой. — Ковбойское и индейское.
Алфея взъерошила тонкие белесые волосы сына. Это была единственная материнская ласка, которую они позволяли себе в отношениях друг с другом.
— После Брамса надо спать, — сказала она.
Через два дня, когда Рой позвонила в «Бельведер», чтобы договориться о встрече за завтраком, Лютер, старый дворецкий, ответил, что миссис Уимборн и мастер Фирелли уехали из города.
Следуя благому совету Алфеи, Рой не сказала Джерри о своей случайной встрече со старинной подругой.
Первая неделя сентября принесла в Калифорнию изнуряющую жару. Над размягченным асфальтом улиц Беверли Хиллз струился раскаленный воздух, деревья пожухли и сникли, хотя их постоянно поливали, солнце слепило глаза. Мало кто из клиенток «Патриции» отваживался в эти дни оторваться от своих бассейнов.
В качестве дополнительной любезности для своих клиенток Рой примеряла различные платья и костюмы, чтобы на себе определить, как сидит тот или иной фасон. Сейчас в пустынном прохладном зале магазина (кондиционеры работали с полной нагрузкой) она придирчиво разглядывала осенние туалеты, не в силах оторвать взгляд от нескольких палевых платьев двенадцатого размера, которые могла позволить себе купить с учетом положенной ей скидки.
Подойдет ли такое платье в качестве свадебного? Оторвавшись от накладных, которые проверяла за своим письменным столом, Рой на отдельном листке написала «миссис Джерральд К. Хорак» и «Рой Хорак», затем засмущалась и разорвала листок.
В четверг вечером мистер Файнман сказал со своей характерной нью-йоркской интонацией:
— Дела сейчас обстоят таким образом, Рой, что ты можешь взять выходной в пятницу и субботу.
Джерри переживал период творческого застоя и размышлений — период даже более ответственный, чем сама работа. Ему захотелось слегка отвлечься и развлечься. Прошлый уик-энд они провели на многолюдном океанском пляже в Санта-Монике, и Рой обгорела и покрылась веснушками. Они побывали на концерте, лакомились мороженым и занимались любовью под ажурной тенью эвкалипта.
В воскресенье стало прохладней, и вечером они жарили на воздухе мясо и ели его, вдыхая запахи трав и сена. Становилось темно.
— Я никогда не была так счастлива, как сейчас, — сказала Рой.
— Я тоже, — улыбнулся Джерри.
— Джерри, — вдруг выпалила она, поддаваясь внезапному побуждению, — было бы еще лучше, если бы мы поженились.
Он отодвинулся от нее и сел. В сумерках его широкоскулое лицо казалось скорее задумчивым, чем сердитым.
Ободренная этим, Рой добавила:
— Мы ведь так хорошо уживаемся.
— Малышка, — необычно мягко сказал он, — мы уже обсудили это в Париже… Никаких постоянных союзов.
— Это и для тебя будет хорошо.
— Да, но у меня в планах поездки и путешествия. Может, отправлюсь в Кению. Там должны быть сногсшибательные цвет и свет.
— Я тебя не свяжу. Ты сможешь приходить и уходить.
— Это все лишь слова, Рой.
— Но я действительно имею в виду то, что говорю.
— Конечно… Сейчас… Но потом ты станешь думать совсем иначе.
— Любимый, я не буду становиться на твоем пути.
Он взял ее за запястье, нежно провел пальцем по прожилкам.
— Ты, наверное, устала?
Она знала, что нужно лгать. Беда только в том, что она была плохой лгуньей.
— Нет, — прошептала она.
— В таком случае, что плохого в нашем нынешнем положении? Мы свободны.
— Я буду нежной с тобой.
— Господи, Рой! Большое дело, если кто-то пробубнит несколько слов у нас над ухом, и мы подпишем какую-то бумажку. Разве это сделает тебя более нежной, а нашу жизнь — счастливей?
