Дочитав запись про Бёрновских родителей, я остановился и крепко зажмурился. Этим вечером я прочёл все истории за один присест: 1981, 1992, 1989, 1984… Какие-то эпизоды я помнил хорошо, некоторые совсем стёрлись из памяти.
– Девять вечера, – разлетелся по всем комнатам Сашкин голос.
Оказывается, я уже целый час сидел в раздумьях, поглаживая блокнот, который отдал мне Боря Бронштейн. Всё-таки какая дружба у нас была: сложная, но настоящая. Может быть, даже великая! Хотя нет, вряд ли великая. Я тут же счёл свои мысли пошлостью, пропитанной дешёвой ностальгией. Какая же великая дружба может быть у коммерсантов. Дружба вообще субстанция относительная.
– Недурно написано, Бёрн, – похвалил я его вслух. – Вот только не всё стоило записывать.
Сначала он писал часто, но за последние десять лет интервал прилично увеличился. Последняя запись про вечеринку в две тысячи пятнадцатом, а после уже ничего. Это значит, что первая ощутимая трещина между нами появилась давно, а за десятилетие она разрослась, превратившись в пропасть.
На внутренней стороне переплёта проставлен печатью знак личной библиотеки Бёрна – «Из книг Дмитрия Бронштейна» и монограмма. В его коллекции были редкие антикварные издания; интересно, что будет с ней делать семья? Я и сам разделяю любовь к вещам, отметившимся в истории. Из-за этого я приобрёл на аукционе картину, висевшую в киношной квартире Людмилы Прокофьевны, пистолет Макарова, который взял с собой на борт Юрий Гагарин, шагомер «Заря» из личной коллекции Леонида Ильича, в конце концов, купил пентхаус в доме «детей Арбата». Наверняка и в библиотеке Бёрна может найтись нечто стоящее. Он и свой дневник наверняка причислял к раритету, ох, Бёрн. Я перелистал его ещё раз и наткнулся на мелко исписанные страницы ближе к концу:
В школе, несмотря на старания учительницы по русскому языку, у меня был плохой почерк – крупный и корявый, с буквами, неряшливо наползающими друг на друга. Сейчас мне почти шестьдесят, но почерк не изменился. Это значит, что я тоже не слишком изменился. Только рука стала крепче и хрен побольше.
– Не факт, – не удержался я от комментария.
Обычно мы плачем глазами, но сегодня я чувствовал, что плачу весь, с головы до ног. Плохо! Очень плохо всё складывается в моей проклятой жизни. Я наконец-то понял, что теперь какие-то другие люди сидят рядом со мной в обличии друзей детства. Как же из родных людей получаются нелюди… Шаг за шагом, всё это постепенно. Подстава.
Где-то лет с девятнадцати я взял в привычку записывать разные случаи из нашего, так сказать, взросления. В то время у меня, видимо, были ещё какие-то писательские амбиции: не серьёзного писателя, а такого шуточного прозаика, к тому же мне наши диалоги казались или охренительно смешными, или необычайно важными. Я мало что помню с тех времён, помню только, что мы были счастливы. Мне казалось, что проще играть в такую суггестию. Только потом я понял, что всё это туфта. Я ещё думал расставить истории в хронологическом порядке, слепить всё это в какой-то законченный сборник и подарить его Президенту на шестидесятилетие. Но теперь, когда время пришло, я решил, что лучше подарить Президенту «Откровение от Бёрна», то есть сказать, что он полное дерьмо.
– Спасибо, Бёрн.
Почерк бежал, спотыкаясь. Я представил Бёрна, старательно корпевшего над своим текстом, наверняка он был зол и брызгал на бумагу слюной.
А я с дерьмом больше жить не хочу, хочу продать свою долю. Это решение я принял внезапно, и тут же оно стало казаться мне самым правильным в жизни. Я потерял друзей, теперь я не хотел потерять ещё и мои деньги. Выплатите мне мою долю в девять миллиардов, говорю. Они не хотят. Хорошо, хотите купить за четыре? Давайте. Я не парюсь. Верните мне хотя бы какие-то деньги. Должен же быть какой-то екзит для людей, запертых в херовом обществе. Президент говорит: «Бери ярд и проваливай». А я ему говорю: «Засунь свой ярд себе в жопу».
Я помнил этот диалог прекрасно, Бёрн передал его грубовато, но, надо отдать должное, сути не изменил. Интересно, а чего ещё он ожидал от меня услышать? Это ведь бизнес – «Один за всех или постой отдельно». Да, Бёрн, ты умён, но ты мéлок.
Есть мнение, что меня подразвели. Обещали верных друзей и кучу денег. А по факту всё куплено. Всё продано. Олигархия – плохая болезнь. Смеха ради я даже составил рейтинг самых омерзительных моих «друзей». В финал вышли Бульд и Классик, после долгих раздумий победил Бульд. Эти пидарасы думают, что будут жить вечно. Я так не думаю. Позавчера я разговаривал с Борей, выпили по пиву, перекинулись парочкой фраз о футболе. А тут он вдруг возьми и заговори о важном:
– Знаешь, – говорит, – что Президент убил свою жену?
– Как это убил, – говорю. – Лиличка от рака умерла.
– Это да. Только, оказывается, могла и не умереть.
– Сына, это кто такое тебе сказал?
– Сашка.
– Брось. Она просто мать любила очень, от этого и говорит гадости.
– Не думаю. Похоже это на Президента… он таков и есть, дядя Егор – скрытный человек, тихий, опасный. Мне кажется, для него нет ничего святого. Вот он и пальцем не пошевелил, когда его жена умирала.
Детишки – они ведь лучше чувствуют других людей. Мы, взрослые, готовы ошибаться, любим или даже хотим. А дети смотрят на других людей без этих своих проекций. Так что прощёлкали вас, друзья.
Наш диалог продолжался:
– Сильные люди разве могут обижать кого угодно? В этом их сила?
– Сильные люди любят давить на других людей, такая уж у них натура. А, как мы с тобой знаем, в любом крайнем проявлении сильные стороны превращаются в слабые, – расфилософствовался я.
– Я тебе скажу, тем более, что ты ведь выходишь из совета акционеров, верно? Это уже точно?
Я кивнул.
– И мы меньше будем общаться с Президентом, Старым, Бульдом и Михеичем?
– От этих миллионеров несёт нищетой.
– Ребята тоже не в норме, гнилые… Сашка, Полина, Толик, Егор, Артём просто ненавидят своих отцов. Они составили бумагу и назвали её “Наследники Компании”.
– Справедливо, – я пожал плечами. – Они же действительно наследники.
– Они какие-то неправильные наследники, их интересуют только деньги. Кроме того, они боятся, что вы развалите Компанию.
Я рассмеялся:
– Нет, это невозможно.
– Почему? Я изучал историю, великие бизнес-империи рушились из-за неправильного руководства. Менеджмент компании хромает: Классик часто принимает решения в полном неадеквате, Толик сказал, что он всегда под чем-то.
– Толик ваш, тоже мне, американец! – я махнул рукой.
– А Артём рассказал, что видел, как Михеич сжёг зарплаты управляющих прямо при них.
– Было такое дело.
– Но это же отвратительно. Как так можно к людям относиться…
– Не всё так просто. В финансовых отчетах были подозрительные ошибки, вот Михеич и разобрался, как мог.
– Всего лишь подозрительные? То есть, никто так и не доказал, что управляющие хотели украсть деньги? То есть, возможно, это и на самом деле были ошибки, так?
Я пожал плечами:
– Профилактика.
– Странные у вас методы.
– Для этого есть управляющая компания. Она как раз и была создана, чтобы свести до минимума влияние человеческого фактора.
– Кому подчиняется управляющая компания?
– Совету акционеров.
– А кто там главный?
– Генеральный директор – Вячеслав Маникеев.
Сын фыркнул:
–С этим стариком Сашка спит.
Я отложил блокнот и в растерянности потёр глаза. Это было совершенно не то, что я ожидал прочесть в Бёрновском дневнике; видать, под конец он уже совсем спятил. У Славы Маникеева была безупречная репутация отца троих детей, тем более что его супруга тоже работала в нашей Компании, в отделе маркетинга. Вздохнув, я набрал свою службу безопасности:
– Задание есть. Проверьте мне Вячеслава Маникеева на предмет личных контактов интимного характера.
Положив трубку, я ещё некоторое время преодолевал брезгливость, но всё же решил дочитать этот акт эксгибиционизма.
Я был горд, что сын мой не такой, как они. Он не подписал бумагу наследников.
– Вот и правильно. Ты всё равно больше не наследник этой Компании. Ты – мой наследник, – я потрепал своего мальчика по голове. – Я был виноват, сынок. Я работал много, да так и не понял, ради чего. Зато теперь на деньги от продажи этой гнили мы с тобой сможем замутить общее дело.
Я любил сына со дня его появления на свет. Но вдруг с изумлением понял, что не помню, как учил Борьку кататься на велосипеде, ловить рыбу и стрелять. Не помнил, с каким изумлением он смотрел на крошечного щенка, которого я вложил в его руки. Не помнил, что скрывал слёзы, когда он танцевал «Последнюю поэму» с самой красивой девочкой в детском саду. Не помнил, как в две тысячи пятом просидел всю ночь у его кровати, держа горячую руку, прислушиваясь к хриплому больному дыханию. Не мог я всего этого помнить, потому что не случалось этого со мной никогда. Зато помню, как мы заключали договоры, прессовали конкурентов, дрались до изнеможения, падали и снова вставали, помню шлюх с одинаковыми лицами и зубы, которые выплюнул Михеич после того, как мы перепрыгнули Литейный мост.
Из любопытного: я дал Борьке все пароли от своих счетов, пусть пользуется. Не хочу я подохнуть со своими миллиардами. Не хочу я, чтобы он ждал, пока я сдохну. Я не хочу иметь с этой Компанией ничего общего. Мы думали, что будем дружить со своими детьми. Бросьте, сможем дружить с людьми, с которыми у нас разница более чем двадцать лет? Не смешите мои яйца. Мы вообще не умеем общаться, мы умеем только вести монологи. Нас от обычных людей отделяет пропасть, которую мы всеми силами стараемся продемонстрировать. Словно нарисовали карту и обвели её красными кружочками. Видишь, холоп? Вот тут вы, а я вот тут. Да, ты стоишь рядом, но ты даже не осознаёшь своего счастья. Ты даже не можешь представить величину моего ума. Где ты, а где я, гляди.
А как мы поступаем с людьми интеллигентными, к которым правило выше не подходит? Они-то учились и трудились прилежно. О, мы сумели обесценить и это. Мы объявляем: если он такой умный, то почему же он такой бедный? И крутим дальше своей готовой треснуть от важности рожей. Как мы всё суперски обставили, куда ни повернись – одни дебилы.
Мы сверхлюди. Даже мозги у нас, видите ли, устроены по-другому. А раньше всё было иначе, да. Мы думали, что все учащиеся двести пятой группы в ЛИИЖТе примерно одинаковые. Мы даже с покорностью признавали, что в чём-то поглупее остальных.
Я говорю Президенту: «А ты в курсе, какая грязь у тебя под носом? В курсе, что Классик переимел весь кадровый отдел, а потом уволил его? В курсе, что Михеич спит с женой Старого? Понятно, что у Михеича амбиции быть твоим бультерьером, но всему же есть предел. А Бульд? Как он чморит тех, кто на него работает. С ним невозможно договориться ни по одному вопросу, так он от себя уже в край офонарел? Это всё совсем не так, как мы представляли». Он молчит. Да, конечно, он в курсе. И ему нормально. Потому что выгоднее закрывать на всё глаза, чтобы эта хренова Компания не развалилась к чертям собачьим. И тогда я сказал:
– Когда смотришь одно порно, начинаешь скучать по настоящим людям, а, Егор? Наверное, из-за этого ты растолстел.
Нет, надо отдать должное, это была великая Компания, а Президент был великим руководителем. Даже более того, Президент – император. Нет, серьёзно, его нужно помазать на царство. Я бы ему присягнул, отчего же нет? Своё дело он умеет делать очень хорошо: наша Компания – единственная во всей России, которую полностью построили с нуля и которая смогла дойти до полутора миллиардов чистой прибыли в год. Я говорю «спасибо». Но я хочу уйти.
