Горбатость – это недостаток, который сложно исправить. Фольклор просто кишит изъявлениями на эту тему: «Горбатого могила исправит», «Его учить, что по лесу с бороной ездить», «Сколько волка ни корми, а он всё равно в лес смотрит», «Как чёрта ни крести, он всё кричит: “Пусти”», из новенького – «Поливай, не поливай – не растёт бамбук во Пскове!». Синодальный текст, впрочем, не столь однозначен. Открываем Екклесиаст 1, стих 15: «Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать». С первой частью более или менее ясно: искривленным является тот, кто уклонился от прямоты, из чего следует, что изречение, скорее всего, касается еретиков, которые не в силах принять исправления. Проецируем текст на себя самого – получается, что сознание не в состоянии изменить естественные законы природы. То есть материя первична, а сознание вторично. Как-то не по-библейски фатально в этом Откровении излагается, в общем-то, безрезультатность человеческой деятельности. Если никто не в состоянии исправить несовершенства человеческой природы, то это снимает с человека сразу всю ответственность. Я мал, я ничтожен, Бог создал меня таким, значит, были у него на то причины, которые я разуметь не могу. Считаю, что это очень удобно.
Что касается второй части Откровения, то если под «чего нет» принять отсутствие чего-либо, то ясно, что оно неисчислимо. Есть вопросики к слову «неисчислимый» – то, что нельзя исчислить по природе или по другим причинам, тогда здесь может идти речь и про недостатки в продолжение семантики первого изречения. Тогда это что-то схожее со «Сколько ни дай, всегда будет мало» или даже «Не дели шкуру неубитого медведя», которую не только делят, но и дерутся из-за неё. Или ещё глубже: тот, кто уклонится в недостаток, тот переходит в робость, а кто предпочёл излишество, тот переходит в дерзость. И тогда всё это про золотую середину, равновесие, которое должен удерживать каждый из нас, филигранно балансируя, как прекрасная канатоходка. Многозначность в Откровениях приводит нас к допустимости разных трактовок, а не это ли самое прекрасное в человеческой жизни? Можно всё так, как тебе хочется. С другой стороны, если бы Библия хотела от нас ярого подчинения правилам, неужели она бы не продумала жёстких формулировок, как в уголовно-процессуальном кодексе Сингапура, чтобы мы и рыпнуться не могли. Но нет, она очень расплывчата, каждый в меру своего ума и возможностей толкует написанное, вот почему возникают кривотолки, мы плаваем в лженауках, которых уже не отделить от наук настоящих. А церковные служащие вовсю спекулируют Словом Божьим.
С этими мыслями я залез в Тиндер.
Персонаж первый: Алина, 20 лет, внешность на уверенную четвёрочку, без статуса. Без статуса – неинтересно, ведь самый смак – расшифровать анкету. Поэтому я смахнул её влево. Персонаж второй: Кристина, 27 лет, статус: «Если ты хочешь что-то сунуть мне за щёку, то пусть это будет билет в счастливую жизнь».
Мне кажется, что я всю жизнь был абсолютно нетерпим к различного рода пошлостям, даже замаскированным. Что говорить, даже к вульгаризмам, а особенно к словам «кушать» и «позвОнишь», а сейчас ненависть проснулась ещё и ко всяким современным филологическим извращениям вроде «пасиб», «липисин» и «сасный».
Я вспомнил, как разонравилась мне утончённая красивейшая девушка, которая вдруг ляпнула, что любит «хавать» в пиццериях. В принципе, этого было достаточно, чтобы стереть весь изысканный флёр, окутывавший её, в том числе и ольфакторной пирамидой, но неосознанно я зашёл ещё дальше. Поймав момент, я глянул на её ступни, чтобы оценить толщину щиколотки, для меня это важный эстетический момент, и тут увидел, как оттопыренный большой палец выглядывает из разорванного мыска коричневых колготок. После этого упало вообще всё. А я тот ещё извращенец, садомазохист, я всё не мог перестать смотреть, хотя это вызывало тошнотные позывы; нет-нет, а между её недалёкими репликами да и гляну на перетянутый нейлоном палец, вздутый от давления. Любовное влечение – такая зыбкая субстанция, тягучая как джем, непонятная как адронный коллайдер, чуть тронь её неприятным запахом, комочком слизи в уголке глаза, хамоватой фразой, и она рассеется, растворится… и никогда не вернётся. Мне вдруг стало грустно от эфемерности человеческих состояний, я даже ощутил привычное покалывание в носу от набегающих слёз, но решил не тратить на это время и перешёл к третьему фото.
Мари, 27 лет, статус: «Шутки шутками, а где вообще МУЖЧИНЫ? Или осталось одно подобие…» Подобие, подобие, – пробормотал я и, посмеиваясь, написал: «Вот это Клеопатра! Перерождение Великой Богини! Прекрасная как стая фотомоделей, привлекательная как самка скорпиона, танцующая брачный танец». Подумал и ещё добавил: «Я хотел бы, чтобы однажды такая женщина обняла меня так же крепко, как Венера Милосская». Интересно, знает ли она, что у Венеры нет рук?
Сверху послышался звук шагов. Похоже, Рудольфовна спускается… Я сунул телефон в карман, схватил трость и, дохромав до кресла, плюхнулся в него. На столике рядом с пиалой, полной чищеных какао-бобов, лежал потрёпанный томик Довлатова, я схватил его, раскрыл на середине и стал читать. Придал лицу самое серьёзное выражение, которое смог. Потом подумал, что сочетание Довлатова и умного лица выглядит подозрительно, поэтому растянул губы во все стороны в глупой ухмылке и замер так, прислушиваясь. Шаги затихли, Рудольфовна не шла, ложная тревога.
Я смело отбросил Довлатова, набрал пригоршню какао-бобов и разблокировал айфон. Сырые бобы, их мне жарят и чистят, получается чистый шоколад без сахара. Много сразу не съешь, две-три штуки, зато никакой «Редбулл» после этого не нужен, штырит.
Персонаж четыре: Настя, 19 лет, статус: «Интересует принц на белом Кайене)) Такой, который готов на поступки, ухаживать, заботиться и обеспечивать. Отношения на постоянной основе!..». Принц на Кайене – это так же неожиданно свежо, как и философские сентенции предыдущей барышни. Я двумя пальцами приблизил фото, симпатичная блондинка зачем-то схватила себя за волосы, приподнимая их наверх. Краем глаза я отметил, как мигнула лампочка у дивана.
Персонаж пять: Лиза, 20 лет пишет: «Не нужны отношения и прелюдии, приехала… уехала». Дурочка ты, Лизонька. Но лайкнул и сразу же написал: «У меня был друг, который всю жизнь думал, что прелюдия – это когда при людях».
Никита, мой названый племянник, мне как-то сказал, что не увлекается дейтинг-приложениями:
– В интернете лучше ни при каких обстоятельствах никогда не знакомиться. Лучше заняться чем-то более полезным, сидя за компьютером, а баб или мужиков выбирать из реала – там хотя бы сразу видно, что за человек. Лучше знакомиться в ходе общего дела, так хотя бы виден интеллект оппонента, его адекватность. Ну и ж*** должна быть норм, в Тиндере редко выкладывают фотки ж**.
– Я не согласен, что знакомство в интернете – глупое занятие. Вот на улице – другое дело, там ваша персона никому не интересна, люди занимаются своими делами, идут куда-то или отдыхают. Знаешь, что хорошего в интернете?
– Ну?
– Там составить представление о человеке можно, даже не начиная с ним разговор. Сформулировать гипотезу относительно его психотипа по профилю, по фоткам определить типаж и черты характера, по подпискам – вкусы и интересы. При наличии достаточных данных в сети можно узнать о человеке столько, сколько никогда не узнаешь из общения при встрече на улице. Плюс онлайн-общение исключает неловкости, даёт время подумать над словами и в любой момент позволяет это общение прекратить или перевести в другое русло.
– Хах, дядь Антон, это ж всё ненастоящее, фанера, декорации. Они все врут в профиле – про свои хобби, про свои параметры, даже возраст приукрашивают то в одну, то в другую сторону. Фотки выставляют только отфотошопленные, видео – с чужими машинами, чужими цветами, в шмотках из магазина, которые сдают потом обратно. Туфта! А общие интересы – это очень важно, может, даже – самое важное. Причём, сфера занятий не обязательно должна быть общая. Бывает, например, что мужик всю жизнь прётся от панк-музыки и субкультур, а сам айтишник, а баба вроде как программист, но сама всю жизнь в душе рокерша – вот это годнота. Но поскольку в Тиндере полно баб, ищущих себе в стойло самца для генерации финансов, они и все свои интересы переиначивают под кого-то конкретного.
– Генерация финансов, вот ты загнул. Ты молодой ещё, Никит, а у нашего поколения уже иллюзий нет, что молодая девушка захочет с нами время проводить за просто так. Я тебе честно признаюсь, что у меня бесплатной любви давно уже не было.
– А с женой?
– С женой ещё более дорогая.
– Зря вы так, дядя Антон, зря. На коммерческих девочек смотреть скучно. Но дело даже не в этом, а в том, что все бабы в Тиндере – это социальная некондиция. Они могут быть даже и умными, и красивыми, но в них будет обязательно какой-то баг, изъян по-вашему, который делает их одинокими, несчастными, ищущими, что и приводит их, по итогу, в Тиндер. Если девушка классная, она за очень редким исключением будет одинока и просто не дойдёт до ямы…
Никита перехватил мой взгляд и добавил:
– Да, да, я Куприна недавно читал, «Яму», так что тут двойной смысл, вот. Но если она и пойдет в Тиндер, эксперимента ради, то уж точно там не задержится. Остальные бабоньки в дейтинг-приложениях и стареют потихоньку, пописывая параллельно язвительные пасквили на женских пабликах. «Лав саксес стори» из Тиндера – это скорее какое-то исключение из правил. Поэтому я его и удалил на фиг.
Интересно мыслит молодежь, только сам я думаю иначе. В доцифровую эпоху люди ходили на ярмарки, а сейчас – в сеть. Надо же где-то встречаться, чтобы составить впечатление о людях, с которыми соседствуешь. Я зашёл в настройки профиля и подправил расстояние до пятнадцати километров. Мне понравилось слово «соседствуешь», будем искать совсем рядом.
Первой выпала Ирина, 23, со статусом «Заезжай на кекс с омлетиком». Огромная чёлка закрывала пол-лица, ярким фокусом выделялись только губы, резиновые даже по фото, без единой морщинки.
Раздался тихий щелчок, и вся квартира утонула во мраке, единственным источником света для меня стала Ирина, 23. Незапланированная темнота повергает меня в шок, и я крепко зажмурился. Липкий тягучий ужас схватил за шею и потянул вниз. Со второго этажа послышался возмущённый голос Рудольфовны:
– Эй, что со светом?
– Выбило, – прокричал я. – Сейчас наберу охрану.
Этого я сделать не успел. Изогнутый телевизор мигнул синим и высветил изображение девушки, привязанной к стулу. Она сидела, опустив голову, увидеть её лицо не представлялось возможным, потому что оно было скрыто жутковатой маской, светлые волосы разметались по плечам. Она неспешно качала головой вправо – влево, и я даже не понимал, видеозапись это или просто фотографии. В полной темноте картинка показалась мне ещё ярче, чем она была на самом деле. На ощупь я двинулся в сторону кухни, откуда послышался истошный вопль. Вопила наша горничная, она забилась в самый угол и, казалось, не могла оторвать взгляда от телевизора, на котором изображалось то же самое, что, судя по всему, и во всей квартире.
– Лек, отойди от телевизора. Вызови мне охрану.
Толку от Лек не было никакого, она оторопело таращилась в одну точку. В тот самый момент, когда я негнущимися пальцами искал номер охраны в контактах, раздался грубый стук в дверь. Я сначала даже не понял, откуда звук, потом дошло, что вырубило электричество и, значит, звонок не работает. К тому же телевизоры функционировали исправно, и я опять щёлкнул выключателем. Безуспешно.
Стук повторился.
– Секунду, – зачем-то крикнул я и на ощупь прошёл через гостиную, добрался до входной двери и открыл её.
На пороге оказался человек в полицейской форме, за ним ещё четверо. Я отметил, что парадная была ярко освещёна.
– Антон Павлович Бажов?
Он вытащил удостоверение и, помахав им перед моим лицом, торопливо убрал в нагрудный карман. Я кивнул.
Как человек, множество раз прочитавший «Архипелаг ГУЛАГ», я не раз представлял себе подобную сцену: дверь распахивается, в проёме появляются мрачные фигуры, и одна из них ехидно шипит: «Вы арестованы!», потом хватают тебя за руки, за ноги, за шкирку и выволакивают из квартиры. А охваченный отчаянием арестованный неуверенно блеет: «Я-а?? За что??». И вот, когда я уже был готов выдать нечто нечленораздельное, полицейский с расстановкой произнёс:
– Здравствуйте, полиция. Следственное управление. Старший следователь Низликин Антон Георгиевич. У нас постановление на проведение обыска в данном жилом помещении.
Следователь посторонился, пропуская своих коллег, которые немедленно проникли в квартиру.
– Почему такая темнота? Включите свет.
– Его нет.
В этот момент свет чудесным образом включился, и следователь одобрительно кивнул:
– Так вот, у нас есть постановление на обыск.
– Да что такое-то? – Я, наконец, обрёл способность реагировать адекватно. – Предъявите.
В руках у Низликина была папка с файлами, он мизинцем поковырял узел, развязал его и второй рукой вытащил бумагу, протянул её мне.
– Антон Павлович, ознакомьтесь, распишитесь.
Я пошарил в кармане брюк в поисках очков, надел их и приблизил бумагу к глазам. Следователь тем временем монотонно бубнил:
– Предлагаем вам добровольно выдать подлежащие изъятию предметы, документы и ценности, которые могут иметь значение для уголовного дела.
– Одну секунду, подождите.
Я бегло осмотрел документ, задержав внимание на дате постановления (она совпадала с нынешним днем), месте производства обыска и номере уголовного дела, которое ни о чём мне не говорило.
Низликин помолчал секунду и продолжил:
– Все лица, находящиеся в помещении на момент начала проведения обыска, являются участвующими лицами и находятся в данном помещении до конца следственных действий. В ходе обыска мы будем вести протокол, с которым впоследствии будут ознакомлены участвующие лица.
Только я собрался разобрать довольно длинный пункт под названием «Краткое содержание оснований производства обыска», как из глубины квартиры послышался возглас:
– Давайте сюда.
Полицейский проворно выдернул постановление из моих рук и пошёл на голос. Я, чертыхаясь, похромал за ним.
Телевизоры всё та кже показывали эротическое видео, теперь, правда, оно стало более жестоким. В кадре появился мужчина, который бил женщину ремнём по животу, по плечам, оставляя красные полосы. Слава Богу, звука по-прежнему не было.
Мой следователь оторопело уставился на дисплей, но быстро сориентировался и пошёл на голос в правую дверь слева – в спальню. Там уже вовсю орудовал его коллега.
– Что, черт побери, здесь происходит? – раздался женский голос.
За моей спиной, взирая на эту странную картину, стояла Рудольфовна. Её лицо исказила гримаса, и она, угрожающе расширив ноздри, задышала с пугающей быстротой. По опыту я знал, что это дурной знак. В этом состоянии она была точно наполнившийся гелием воздушный шарик, ещё немного усилий и – бах! – она взорвётся.
– Парниш, ты ничего не перепутал?! Ты что тут забыл?
Я коснулся ее руки:
– Милая… не суетись!
Низликин, которого вряд ли когда-нибудь в жизни называли «парнишей», повернулся и безучастно сказал:
– Вы бы повежливее разговаривали, мы действуем в рамках закона.
Но её было не остановить:
– Какого на хрен закона? По какому праву вы врываетесь в квартиру честных американских граждан?
– Незаконные изготовление и оборот порнографических материалов, понуждение к действиям сексуального характера, развратные действия, еще и хранение запрещенных средств.
Бах! Шарик взорвался:
– Да ты же сам и подкидываешь эти чёртовы наркотики! Менты поганые! Что я, передачи не смотрела? Ищете богатых, которых ненавидите, подбрасываете что не лень, а потом денег требуете. Так вот что я тебе скажу, ты хрен что у нас получишь, мурло недоделанное. Во всём доме камеры!
Низликин весь покраснел, сглотнул, но усилием воли сдержался. Внутренне я даже зааплодировал ему, молодец, Антон Георгиевич, мужик.
– Последний раз вас предупреждаю, – сказал он. – Ваши слова могут быть квалифицированы как оскорбление представителей власти, статья 319 УК РФ. А ничего подкидывать вам мы и не собираемся, тут и без нашей помощи всего достаточно. Поэтому вашего супруга мы будем вынуждены задержать.
Рудольфовна побелела:
– Так, всё. Я звоню адвокатам.
Тут она осеклась и кинула на меня беспомощный взгляд. «Сдулась», – со злорадством заключил я. Даже белый спортивный костюм внезапно обвис на её сильных плечах. Моя жена никогда не имела дел с адвокатами, и я был уверен на все сто процентов, что она понятия не имеет, кому звонить.
– Я сам позвоню, – сказал я. – Остановите обыск, будьте добры, вы ведь не имеете права проводить его одновременно в разных помещениях.
– Не стоит рыпаться, Антон Павлович. Обыск проводится только здесь. Вот мои коллеги – оперативные сотрудники, а эти двое – понятые. Кстати, будьте любезны, выключите порнографию.
Пульт лежал на прикроватной тумбочке, я нажал на кнопку и с облегчением увидел, что телевизор послушался и погас.
– Спасибо, – сказал Низликин. – Каково предназначение этой комнаты?
– Кабинет.
Один из оперативников, из тех, кто не упустит возможность посмотреть, как живут богачи, с выражением крайнего недоумения на лице рассматривал стоящих на полках животных с крыльями ангелов и торчащими половыми членами. Это зрелище удручает лишь непросвещённых, а вообще эти зверушки – произведение искусства именитого и крайне неординарного французского дизайнера Филиппа Шторка, их мне удалось перекупить в Венеции за баснословные деньги и перевезти контрабандой в несколько партий в Москву. Коллекция символизирует наличие бессмертной души у млекопитающих, что, естественно, противоречит библейским канонам, но мне импонирует красивая история о том, что белочки, котики и бобры после смерти становятся премилыми ангелами и взлетают бок о бок с нами прямиком в рай. Возможно ли это? В чём тогда их предназначение пребывания в вечности? А половые члены у животных – это не просто красиво, но и символично: новая форма осмысления действительности, не меньше.
Сомневаюсь, что подобными вопросами задавался оперативник, вероятнее всего, он думал, что я извращенец-нонконформист с отвратительным вкусом или миллиардер-интеллектуал с претензией. Тут он, словно подтверждая моё умозаключение, скабрезно ухмыльнулся при виде детёныша выдры, покачал головой и с умным видом переключился на объёмный минималистический механизм, закованный в стеклянный параллелепипед. Ну, что думаешь об этом? Это он ещё не видел большое губчатое дерево или L’arbre gren deep on gebleu, чистое восхищение в моменте.
– Антон Павлович, вам необходимо проехать с нами в следственное управление. Можете позвонить и пригласить адвоката прямо туда, – вывел меня из размышлений голос Низликина.
– Так, давайте ещё раз, – моргнув, сказал я. – Кто выписал постановление?
– Следователь, то есть – я.
– Я думал, постановление на обыск может выписать только судья.
– Так неотложку выписали. Обычный обыск, да – дело судьи, а неотложный – значит, срочный – в рамках уголовного дела, которое возбудили несколько часов назад.
– Что за уголовное-то?
– Поехали, Антон Павлович, – мягко сказал Низликин. – Поедем спокойно, на служебной машине без всяких наручников. У вас тут запрещенки на полгода хватит, да ещё и… – он махнул рукой в сторону холла. – Картинки эти ваши.
– Хорошо, – вздохнув, сказал я. – Дайте только позвонить.
В 23.40 я позвонил Президенту.