Выполнял привычные утренние ритуалы нарочито безмятежно: встал, по обыкновению вытянув руки вперед, сунул обе ноги в уютные серые тапки у кровати, прошёл в ванную, почистил зубы, надел трусы, пшикнул на себя «Томом Фордом». Вернувшись в спальню, бросил взгляд на спящую Свету и неспешно оделся. Вероятно, это моё подсознание выбрало тёмно-синий дорожный костюм, потому что я увидел, во что одет, только когда посмотрел на себя в зеркало шкафа. Стараясь не думать о том, что могу не вернуться в родные пенаты в ближайший год, я вынул из шкафа саквояж, проверил его содержимое: израильский паспорт, русский загран, пятьдесят тысяч долларов наличными, колода карт, планшет. «Раз они продают Компанию, у меня нет другого выхода. Я не собирался уезжать, но так сложились обстоятельства. Если уж Михеич не сдюжил, мне тут делать нечего. К тому же Элла не ответила ни на один мой звонок». Кредитные карты не брал за ненадобностью, всё равно с них не снять за границей ни копейки, будет достаточно планшета и горячего кошелька с сорока миллионами евро в крипте. Я уже думал о том, где искать криптоматы, много ли снимать налички. Саквояж закрылся привычным щелчком, и я от души крутанул кодовый замок. Я делал всё так, будто всю жизнь этим и занимался, но, откровенно говоря, последние пятнадцать лет за меня все делали другие люди.
Повесив сумку на плечо, я присел на дорожку. Представил, как выхожу из самолёта и вдыхаю влажный южный воздух, потом встал и вышел из спальни – нужно решить ещё пару вопросов до отправления в аэропорт. Из кухни высунулась голова Милы:
– Будете завтракать, Лев Юрьевич?
– Нет, Мил, поеду. Сумки все собраны? И моя, и Светкина?
– Да, ещё с вечера всё упаковано, Лев Юрьевич.
– Хорошо, пусть складывают в машины. Проверь ещё раз, будь добра. На Мальдивах жарко, но через пару недель, думаю, мы двинемся в Женеву, там очень прохладно, поэтому положи мне и Светке пару тёплых костюмов. Только без фанатизма, остальное мы на месте купим.
– Поняла! Я бы ещё положила вам пару свитеров, ну, чтобы не замёрзли…
Меня она тронула своей честной добротой:
– Хорошо, Мила, – улыбнулся я ей. – Поступай на своё усмотрение. Только Светку разбуди через час, я вернусь, только зайду к родителям и поедем. Пришло сообщение от Рами: «Проверка связи, перевёл десять миллионов».
Я вернулся через два часа и наткнулся на абсолютную тишину в доме. В спальне было всё так же темно и тихо, как когда я уходил. Я щёлкнул выключателем, с кровати донеслось шебуршание: Светка, всегда с большим трудом выплывающая из сонных грёз, недовольно зыркнула на меня запавшими глазами:
– Чего такое?
– Свет, мы уезжаем скоро! У тебя было так много времени, почему ты не успела собраться?
– Господи, ну, потому что я лежала всё это время, что непонятного.
Она отвернулась от меня и накрылась одеялом с головой.
– Ненормальная, – пробурчал я себе под нос и чуть громче сообщил: – Не будешь готова через час, улечу на Мальдивы без тебя.
Она что-то пробормотала, но я уже не слушал, а, злой, вышел из дома и пошёл по извилистой садовой дорожке вверх, в дом к родителям.
Хорошо, что я сумел построить свою жизнь так, чтобы родители жили совсем рядом в собственном четырёхэтажном доме. Белла Мейровна превратилась в холёную пожилую даму, которая выращивает хризантемы, а отец, наконец, смог заниматься тем, чем всегда хотел – он был главным редактором театрального вестника. Для семидесяти восьми он выглядел довольно неплохо, только сильно ужался в размерах, одежда болталась на его худом вытянутом теле, а папа отказывался покупать другую, чтобы не вводить сына в новые расходы. Сколько бы раз я ни убеждал его, что это абсолютно никак не скажется на моих финансах, отец был непоколебим. Он сумел сохранить пытливый ум, феноменальную память и своё главное достоинство – удивительное бескомпромиссное упрямство.
Мы с родителями пару раз в неделю прогуливались по окрестностям, снова и снова рассматривали старые дубы, говорили о прошлом. Я уже представлял, как рассказываю им, во что за пару недель превратилась моя жизнь. Думать о полной репатриации с транспортировкой родителей не хотелось, да и отец ни за что не согласится уехать – предстоял сложный разговор.
Папа, несмотря на то, что полмили отшагал сегодня по лесу, всё же уехал на постановку, а вот мама, на моё счастье, оказалась дома. Она благоухала дорогим парфюмом и находилась в чрезвычайно благостном настроении, в карих глазах горел огонёк бодрости:
– Заметил? Кофточку себе новую купила.
– Конечно, заметил, – соврал я.
– Вот. Я всегда говорила, что старость наступает, когда человек перестаёт покупать себе новые вещи. Значит, мы с папой ещё очень и очень молоды, по крайней мере, я уж точно!
Мамин оптимизм восхищал, но я знал, что под этой напускной жизнерадостностью скрывается сильная и строгая натура. Её настроение пришлось испортить сообщением о смерти Михеича.
– О-о-о-о-хххх, – вздохнула она и с шумом села на стул. – Михеич… что ты хочешь от моей жизни… надо же. Почему же ты мне сразу не сказал?
– Не хотел я, мама, зачем тебе. Лишние нервы только.
– Да никаких нервов, отчего. Мне он никогда не нравился, слишком крутой.
– Мам.
Она сжала губы в тонкую ниточку:
– Нет людей без недостатков.
– Как это, а ты?
Она улыбнулась:
– Пожалуй, только я.
Мы помолчали, и я сказал:
– Мам, плохие времена надо переждать, и лучше где-нибудь за рубежом.
К моему удивлению, она и бровью не повела, а только кивнула:
– Честно говоря, Лёвушка, давно пора. Уезжал бы куда-нибудь, да лучше один. Без своей… – мама кивнула в сторону моего дома. – Фифы.
– Я же не могу один…
– Да, одному всегда трудно. Взял бы лучше дочек, втроём как-то понадёжней. Мы с отцом поддержим тебя, но с тобой не поедем. Нет, – повторила она твёрдо, завидев мой взгляд. – Это точно. Мы и этот дом – одно целое, понимаешь? Уже не возраст, чтобы скакать с места на место. У нас тут и хозяйство какое-никакое, коты… Куда я всё брошу. Да и папа, в последнее время… давление, сосуды, сам знаешь.
– Я в принципе так и думал, мам.
– Так правильно, Лёва. Будешь чаю?
Я кивнул и сел за деревянный стол. Мама до сих пор со всем справлялась сама, и кухня выглядела безупречно: чуть заметный запах чистого белья наполнял комнату. На столе, на маленькой ажурной скатёрке, красовалась вазочка с фруктами, а рядом – розеточка с орехами. От этого натюрморта мне стало тошно. Показалось, что если я распрощаюсь с родителями и переступлю порог этого дома, то назад дороги не будет. Мама, словно поняв мои мысли, обернулась:
– Я уверена, всё наладится, и ты вернёшься домой в ближайшее время, обещаю, к приезду приготовлю твой любимый форшмак, – она вытерла мокрые руки о передник. – Пока всё времени на него не хватает, очень трудоёмкая работа.
Передо мной оказалась чашка с чаем, мама приподнялась на цыпочки и достала из верхнего шкафчика креманку с печеньем.
– Вчера испекла, овсяное, только папе не говори. Ко мне девочки сегодня придут в карты играть, вот, припрятала. Увидит, негодяй, так всё съест, а ему с сахаром этим…
Во рту оказался сдобный рассыпчатый кусочек, и на зубах захрустели кристаллики цедры:
– Очень вкусно! Только оно не овсяное, мама, а песочное с цукатами.
– Да? – её лицо приобрело озадаченное выражение. – Странно… Ну, наверное.
Она ещё минут пятнадцать говорила об отце, жаловалась на то, что он много работает, долго гуляет, а для стариковских ног это весьма и весьма чувствительно, а как приходит, ищет по всему дому сладкое.
– Врач недавно приходила, молоденькая такая, минут сорок указания раздавала. А я её указания и без неё знаю, всё время приходилось поправлять и даже дополнять… Она такая и говорит: «А вы что, тоже врач?». Мама была очень довольна собой: «Так и подумала, представляешь?»
– Конечно, представляю, – сказал я. Печенье кончилось, но я вдавил несколько оставшихся на столе крошек в палец и отправил в рот. – Ты очень похожа на врача.
– Ой, брось, – она кокетливо махнула рукой. – А я говорю: «Никакой я не медик. Я просто очень много болела!» Знаешь, собственно говоря, в нашей стране это одно и то же. Как я всегда говорю, старость не радость, а большая гадость.
– Мама… – я обнял её на прощание – мне показалось, что она всплакнула, когда я прикоснулся губами к румяной пухлой щеке.
– Пока, Лёвушка, береги себя, родной.
Разговор с мамой занял немного больше времени, чем я планировал, поэтому мой скорбный путь к дому, во время которого я планировал чуточку поностальгировать, превратился в бег с препятствиями по мокрому гравию, на котором я пару раз чуть не поскользнулся. На пороге запыхавшегося меня встретила Мила с саквояжем в руках:
– Всё готово, Лев Юрьевич, машины уже ждут.
– Отлично, – я взял у неё саквояж, открыл его и быстро проверил содержимое. – Лекарства положили? От головной боли там и мои витамины.
– Всё в чемодане, в дорожной аптечке.
– Светка где?
Мила удивилась и как-то по-детски всплеснула руками:
– Так она уже уехала, минут пятнадцать как!
Я опешил:
– Как уехала? Куда?
– Так в центр… Сказала, что вы с ней там встретитесь, а чемодан её уже в машине у охраны.
– Ничего не понимаю.
Я вытащил из кармана телефон и набрал Свету – абонент недоступен.
– Чёрте что. Кто её повёз?
– Такси вызвала. Что-то не так?
– Да нет, всё нормально.
В последний раз взглянул в зеркало, обнял Милу на прощание и сел на заднее сидение «Мерседеса». Меня подташнивало, то ли от предстоящего полета, то ли от Светы, при каждом повороте мамин чай тяжело плескался в животе. Откуда у неё книга из Бёрновской личной библиотеки? Как давно она находится в нашей спальне? Сам Бёрн никак не мог подарить ей книгу, ведь на моей памяти они ни разу не разговаривали. Куда она поехала? Света говорила, что должна была забирать документы по прописке какие-то, но мне и в голову не могло прийти, что она озаботится этим в день нашего отлёта. Возможно, она что-то говорила, а я забыл… или не слышал…
Однако как бы я ни напрягал мозг, мне не удавалось найти сколько-нибудь убедительную причину её сомнительного исчезновения.
– Давай в центр пока, потом оттуда в аэропорт, – сказал я водителю.
– Можем не успеть, Лев Юрьевич.
– Успеем, не успеем – мне решать. – И подумал, что, когда Света перезвонит мне, я её убью на фиг.
Дорога в центр была загружена, и напряжение нарастало: в десятый раз набрав номер Светкиного мобильника, я в очередной раз нарвался на автоответчик. Прежде я никогда не оставлял голосовые, но тут что-то прорвало, и я высказал ей всё, что о ней думаю – моё голосовое длилось сорок секунд, что для меня абсолютный рекорд. Водитель застыл от неожиданности, его шея окаменела, а глаза, не моргая, смотрели прямо. Он боялся даже мельком глянуть на меня в зеркало заднего вида, и правильно, я только и думал, на кого бы сорваться. Телефон звякнул:
– Да!
– Лев Юрьевич, это Рами. Как деньги дошли? Вы просто ничего не ответили…
– Забыл, сейчас проверю.
Выдохнув, я зажал телефон между ухом и плечом, разблокировал планшет и в приложении кошелька увидел только несчастную тысячу долларов на счету. К самому горлу подступило бешенство:
– Сговорились вы, что ли, все? Рами, нет ничего! Даже того, что ты мне позавчера отправлял. Что так сложно транзакцию провести в срок?
– Так всё отправлено, Лев Юрьевич!
– Куда ты отправил? На кошелёк?
– Как и договаривались! Мы же проходили проверку связи. Я партиями отправлял, вы мне отписывались, что всё доходило.
– Позавчера это было, Рами, позавчера! Было на балансе сорок лямов! А я сейчас вижу на балансе только ту тысячу, которую заводил самостоятельно ещё месяц назад.
– Сейчас я всё перепроверю, одну секунду. Транзакции прошли… я делал всё в четыре этапа, с подтверждением.
– Давай уже.
– Так, одну секунду. Секундочку… Смотрим активность. Всё должно быть, Лев Юрьевич, это железобетонно.
Руки немного затряслись, и я крепко зажмурился, чай в желудке в очередной раз опасно всколыхнулся.
– Посмотрите, пожалуйста, в ваших активностях. Алле? Слышите меня? – По голосу было слышно, что Рами мобилизовался, а я, наоборот, расклеился. Ещё бы, это ведь не его сорок лямов пропали.
– Слышу.
– Откройте. Там в кошельке должна быть вкладка «Активности», вы увидите, поступили ли средства на кошелёк. Потому что с моей стороны ошибки быть не может.
Прищурившись, я ткнул пальцем во вкладку «Недавние активности». Увидел поступления битка на двадцать миллионов евро с копейками, остальные тридцать в разных пропорциях были разбиты между эфиром и стейблкоинами. От сердца немного отлегло, потому что я, честно говоря, совсем не понимал, как доказывать нечестность Зайцмана при криптопереводах. Насколько я знал, цифровую активность не так легко отследить, а сейчас у меня хотя бы были какие-то визуальные подтверждения перевода. А потом я увидел непонятно что, и внутри снова всё оборвалось. В три перевода были сняты все биткоины, весь эфир и usdt[25]. Красные транзакции со значком минус. Минус на пятьдесят миллионов сто тысяч пятьдесят два доллара.
– Рами… Рами, – я начал задыхаться и похлопал по плечу водителя. – Остановись. Быстро.
Сердце колотилось как бешеное, я испустил приглушённое бульканье.
– Что видите, Лев Юрьевич?! – уже почти кричал спокойный Рами.
– Щас, погоди.
Я откинулся на спинку сидения, словно получил удар между глаз, кинуло в жар, и тело вмиг покрылось холодным потом. Вдруг голос водителя потух и стал доноситься до меня глухо, как из удлиняющейся трубы.
– Вам плохо?
Плохо? Слово это слишком пресно, слишком невыразительно для того, чтобы описать состояние опытного бизнесмена, который только что потерял все личные деньги, что имел. Хлопнула дверь, и через секунду передо мной замаячило лицо водителя, он неуверенно тыкал в мой зажатый кулак бутылку с водой. Это было очень кстати, потому что во рту полностью пересохло. За пару глотков осушив всю бутылку, я поднёс упавший на сидение телефон к уху:
– Ты тут?
– Тут, – зашептал Рами. – Что там у вас?
– Вижу твой перевод, а потом вижу, что вся сумма списана.
Трубка замолчала, и я услышал, как барабанят пальцами по клавиатуре.
– Так. – сказал он. – Так. Нажмите, пожалуйста, на саму транзакцию.
Перед моими глазами высветилось окно перевода. Статус перевода горел зелёным цветом: подтверждено. Адресат такой же странный, как и мой, состоящий из набора букв и цифр: 0x7c125C1d5b841b3d5144a060115C58715F.
– Когда это произошло? – допытывался Рами. – Слышите меня? Видите время транзакции?
– Да.
– Когда?
– Двенадцать минут назад.
Я с мучительным содроганием понял, что Света никакая не фифа. Она поганая тварь.