Чани помогла ему удержаться на ногах и, отведя тяжелые плотные занавеси, ввела Пауля в желтый, теплый уют семейного жилья. Низкие столики, подушки, мягкое ложе – расстеленные на полу одеяла, покрытые оранжевой тканью.
Пауль как-то осознал, что они наконец остановились, что Чани смотрит ему в лицо и глаза ее полны безмолвного страха.
– Ты должен объяснить мне… – прошептала она.
– Ты – Сихайя, – сказал он. – Весна Пустыни…
– Когда племя разделяет Воду, приобщается к ней, – проговорила она, – мы вместе. Все мы. Мы… разделяем. Я чувствую… других внутри себя… но я боюсь разделять это с тобой.
– Почему?
Он попытался сконцентрировать внимание на ней, но прошлое и будущее врывались в настоящее и застили его взор. Он видел ее в бесчисленных окружениях, обличьях, во множестве мест…
–В тебе есть что-то пугающее… – проговорила она. – Когда я увела тебя оттуда… я сделала это потому, что поняла, что этого хотят все. Ты… подавляешь. Ты… заставляешь нас видеть разное… такое…
Он заставил себя говорить отчетливо:
– Что ты видишь?
Чани опустила взгляд на свои руки.
– Я вижу дитя… у себя на руках. Это наш ребенок… мой и твой. – Она прикрыла рукой рот. – Откуда, откуда я знаю каждую черточку твоего тела?
И у них есть толика твоего дара, сказало его сознание, только они его подавляют, потому что он их страшит.
В миг прояснения он увидел, как дрожит Чани.
– Что ты хочешь сказать? – спросил он.
– Усул… – прошептала она, вздрагивая.
– В будущее спрятаться нельзя, – мягко сказал он. Его охватила жалость. Он притянул ее к себе, погладил по голове. – Чани… Чани… не бойся…'
– Усул, помоги мне! – не то вскрикнула, не то всхлипнула она.
Ив миг он ощутил, как наркотик заканчивает в нем свою, работу – срывает завесы, скрывающие далекое облачное кипение будущего.
– Ты так спокоен… – изумленно сказала Чани.
Он ощутил себя в центре своего восприятия; во все стороны расстелилась диковинная страна времени, уравновешенная – и кипящая, узкая – и раскинувшаяся необъятной сетью,, охватившей бесчисленные миры и силы. Натянутый канат, по которому надо пройти. И раскачивающиеся качели или провисшая проволока, на которой надо удержаться…
С одной стороны он видел Империю, Харконнена по имени Фейд-Раута, рвавшегося навстречу ему подобно смертоносному клинку; сардаукаров, исходящих со своей планеты, несущих погром на Арракис; Гильдия смотрит на это сквозь пальцы и плетет свои заговоры и интриги; а Бене Гессерит продолжает селекцию, согласно своей генетической программе… Все они нависали над горизонтом подобно грозовой туче – и их сдерживали всего лишь фримены и их Муад'Диб… спящий гигант, которого фримены выбрали своим вождем в безумном джихаде, катящемся через Вселенную…
Пауль ощутил себя в самом центре. В точке опоры, на которой вращалась вся эта невероятная махина. Он шел по тончайшей нити мира, и у него была его толика счастья/ибо была рядом Чани.
Он видел все это впереди – время относительного покоя в тайном сиетче, мгновения мира меж бурь насилия.
– И нет иного места для мира… – прошептал он.
– Усул, ты плачешь!.. – проговорила потрясенная Чани. – Усул, опора моя, сила моя – ты отдаешь влагу мертвым? Но чьим?..
– Мертвым, которые не умерли еще, – ответил он.
– Тогда пусть живут, пока есть у них время! Сквозь наркотический туман он ощутил ее правоту, притянул ее к себе по варварски крепко.
– Сихайя! – прошептал он. Она коснулась его щеки.
– Я больше не боюсь, Усул, посмотри. Когда ты держишь меня так, я вижу то же, что и ты…
– Что ты видишь? – спросил он и взглядом потребовал ответа.
– Я вижу, как в момент затишья меж бурь мы дарим друг другу любовь; ибо это то, для чего мы созданы.
Наркотик вновь овладел им. Сколько раз ты дарила мне покой, утешение и забвенье! Он заново ощутил этот ярчайший свет, озаривший воображаемый пейзаж времени; ощутил, как становится воспоминаниями его будущее; ощутил нежность плотской любви, объединение и слияние душ, мягкость – и неистовство.
– Ты сильная, Чани, – проговорил он еле слышно. – Будь со мной.
– Я всегда буду с тобой, – ответила она и поцеловала его в щеку.
