Не растерявшись, Татьяна Алексеевна сама повела себя так, будто все происходящее в порядке вещей. Она продолжала сидеть за столом напротив своего ноутбука, набирая текст, но постоянно поглядывая на развалившуюся в кресле рыжеволосую девочку, о которой так много и не лестно говорят. Надо сказать, что какой бы Аня по первому впечатлению Татьяны Алексеевны не предстала, она понимала, что в свете всех этих разговорах о ней, разных мнений, девочка так или иначе ощущает себя если не затравленной, то какой-то чужой, или другими словами: лишней. Решила Краснова, что Ане надо бы для начала привыкнуть, и пусть себе лежит с телефоном, а потому Татьяна Алексеевна не проронила ни одного слова с момента, как Воскресенская ворвалась в кабинет. Это, в свою очередь, приятно удивило Аню, с самых первых дней настроенную на конфликт.
Через пол часа молчания, разбавленного постукиванием пальцами по клавишам клавиатуры, у Ани стала затекать шея, а по бедру ноги колко бегать толпы мурашек. Телефон, требуя заряда, забил первую тревогу.
— Все? Закончили? — повернув голову, вызывающе обратилась она к Татьяне Алексеевне.
— Если хочешь, иди, — не отрываясь от монитора и не обращая внимания на тон, ответила Краснова.
Поднявшись с кресла и похрамывая на одну ногу, Аня направилась к выходу, но у самой двери Татьяна Алексеевна остановила ее.
— Ты можешь делать здесь что хочешь: слушать музыку, играть, смотреть фильмы на телефоне, но посещать мой кабинет тебе надо. Ты сама знаешь — не я так решила. Понимаю, тебе не хочется тратить время на эту болтовню. У тебя, уверена, найдутся более важные занятия, чем этот мой скучный кабинет, — дружественно улыбнулась она. — Всего час по пятницам после занятий, и Ирина Васильевна наконец успокоится и отстанет от тебя и меня. Так что здесь мы обе выигрываем, не так ли? — Приподняла брови. — И да, — добавила Татьяна Алексеевна, — ты можешь приходить ко мне в любые остальные дни, когда я здесь; если хочешь, конечно. На вряд-ли ты застанешь меня очень занятой, так что можешь смело заходить, — и, улыбаясь добавила, чуть наклонив голову, — без стука.
Вскоре Татьяна Алексеевна очень пожалела, предложив Ане приходить ей когда вздумается. С другими подростками выходило проще. Они не воспринимали это предложение столь буквально, каждое слово оборачивая в свою пользу. Воскресенская, надо сказать, тоже все правильно поняла, но в своих действиях она руководствовалась двумя существенными пунктами: тактика, теперь направленная на изнурительное противостояние с врагом в лице психолога, и выгода, которой Аня никогда не пренебрегала при возможности.
Заявляться в кабинет Аня стала прямо во время школьных занятий. Зайдет — конечно же — без стука, молча пройдет к креслу, скинув свою сумку поверх журнального столика, который неизвестно откуда в свое время взялся, и развалившись, с комфортом уляжется на нем, как на своей кровати. Бывало даже, что Аня, весь день отсутствовавшая в школе, уставшая, явится в кабинет психолога только ради того, чтобы с удобством провести остаток времени, потому как домой идти пока не хотелось.
В свою очередь, Татьяна Алексеевна тоже решилась идти до конца и наконец завоевать доверие девочки. Все это время, когда Аня нагло прогуливала уроки в кабинете психолога, Краснова не сказала ей ни слова; ни единым взглядом не попрекнула и ни коим образом не показала, что приход Воскресенской доставляет ей неудобство или вводит в некомфортное положение. Сама не показав видом, Аня, надо сказать, оценило это очень по достоинству и отныне в мыслях не могла допустить назвать Татьяну Алексеевну паучихой, лицемеркой или двуличной; теперь она была просто Танькой, «нормальной такой Танькой».
Но все стремительно шло к скорому разговору с Ириной Васильевной, которая непременно узнает о новом прибежище «хулиганки со своеобразными способностями», а за ней целая вереница учителей, занятия которых Аня и прогуливала с удобством в мягком кресле, что-то разглядывая в телефоне. Потому Краснова готовилась к неприятным разговорам, при которых придется отстаивать свой метод ведения работы.
Татьяна Алексеевна была искренне рада, когда стена молчания наконец обрушилась, и она все же добилась своего: первой заговорила Аня. В тот день Воскресенская, как уже устоялось, лежала в кресле запрокинув ногу и что-то разглядывая в телефоне. Краснова же сидела за своим рабочим столом, боком к Ане, и медленно, часто задумчиво останавливаясь, набирала текст. За прошедший месяц уже на столько стало привычным молчание, что Татьяна Алексеевна вздрогнула, испугавшись резко разразившегося смеха Ани. Это был какой-то больше мальчишеский, чем девчачий смех: злорадный, немного ядовитый и насмешливый.
— Татьяна… — она забыла отчество. — Вы слышали? Вчера какой-то писатель помер.
— Нет, не слышала, — сдержанно сказала Краснова, неспеша обернувшись к Ане. — Какой писатель?
— Какой-то неизвестный. Тут пишут, — посмеивалась Аня, — что… Хотите, я вам всю статью прочту, а то сидим, как две унылые дуры.
