Все лгут полностью

– Но саму девушку вы помните? – делаю я еще одну попытку.

– Нет, – быстро отвечает Казимир. Возможно, чересчур быстро. – Я не помню ни одну из этих девушек.

В последовавшей за этим тишине я наблюдаю за его реакцией.

– У вас не может оказаться ее старого фото? – спрашивает Манфред.

По выражению лица Амели ничего нельзя понять.

– Фото прислуги? Сильно сомневаюсь.

– Возможно, в Налоговой инспекции сохранились ее данные, – вслух предполагаю я, глядя на Амели. – Я исхожу из того, конечно, что вы не нанимали на работу нелегалов?

Амели не прячет взгляд и смотрит мне в глаза.

– Я не собираюсь стыдиться того, что двадцать лет назад мы нанимали иностранных работников, не оформляя социальных выплат и не платя налогов, – заявляет она, выпрямляя спину. – Так или иначе, у этого преступления уже вышел срок давности.

– Само собой, – соглашаюсь я. – К тому же налоговые преступления – не наш профиль. Меня больше интересует, почему девушка бесследно исчезла, а вы даже не встревожились и не заявили в полицию.

– Но мы же не нашли ее вещей.

– Подождите, – обрываю ее я. – Ваш муж и Казимир вернулись домой и обнаружили в духовке противень с обгоревшими булочками. Разве не должен был этот факт вызвать у вас подозрения? Почему человек внезапно бросает выпечку и кидается собирать вещи, а потом убегает?

Амели явно колеблется.

– С этой девушкой у нас бывали кое-какие проблемы, – некоторое время спустя признается Амели и тушит сигарету.

– А я так понял, что вы не помните ни ее имени, ни внешнего вида, – говорю я.

Амели вздыхает.

– Я не помню ее имени, это правда. Но саму девушку, конечно, помню. С ней… – Амели руками расправляет складки на фланелевых брюках. – …случались неприятности, – заканчивает она фразу.

– Неприятности?

Манфред весь обращается в слух.

– Мы подозревали ее в воровстве. У нас пропадали кое-какие вещи.

– Что за вещи? – уточняю я.

– Украшения. Пропадали украшения.

Манфред меряет шагами свой крошечный кабинет. Я наблюдаю за ним, сидя на стуле. Он повесил пиджак и закатал рукава рубашки. За окном темно. Плотная тьма давит снаружи на стекла, как будто это какой-то гигантский зверь устроился на ночлег, привалившись к стене дома.

– По поводу сегодняшнего утра, – говорю я. – Что ты думаешь о поведении Казимира?

– Думаю, он знает больше, чем нам рассказывает. Ясно как день, что он помнит девушку – у него был такой вид, будто он сейчас обделается.

– Может, нам стоило опросить и Тома Боргмарка?

– С чего бы ему знать имя прислуги?

Я пожимаю плечами:

– Он ведь проводил много времени в усадьбе. Кстати, я только что направил заявление в социальную службу. Когда я был у Марии Фоукара, к ней явилась жена Тома, чтобы забрать детей. Она была пьяна как сапожник. Очевидно, у нее серьезная зависимость, и дети подвергаются опасности, находясь рядом.

– Наличие счета в банке – не панацея от подобных проблем.

Манфред останавливается у окна, глядя в темноту, и медленно переминается с ноги на ногу.

– Я сейчас разговаривал по телефону с мужем этой Амели.

– С Грегором де Вег?

– Да. Он тоже не смог вспомнить девушку. Сказал, что если кто и знал, как ее звали, так это Амели. Я связался и с другими детьми – Харольдом и Дугласом. Они имени тоже не назвали, но средний брат, Дуглас, сказал, что эта девушка была милой. И услужливой. Но никаких фотографий у них, конечно, нет.

– Разумеется, зачем бы кому-то фотографировать прислугу? Она же была для них никем, просто обслуживающим персоналом. Она пересекла половину земного шара, чтобы поддерживать порядок в чужом доме и печь булки, оставила свое дитя в Колумбии ради работы в семье, члены которой забыли ее имя в тот же миг, как над ее телом сомкнулись морские волны.

Манфред, отвернувшись от окна, пожимает плечами и кивает.

– У каждой второй семьи на Королевском Мысе есть няни и прочий персонал.

Я погружаюсь в раздумья.

– Эти девушки, – говорю я. – Чем они занимаются в свободное время?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Зато я имею. У тебя есть номер местного полицейского участка?

Я стою на вершине утеса Кунгсклиппан, глядя на свинцово-серую воду. Небо обложено тяжелыми тучами, но выглядывающая из прорех между ними голубизна намекает на то, что солнце все еще светит где-то высоко, над плотным покрывалом облаков.

Ветер треплет мне куртку и ерошит волосы, которыми я с таким трудом прикрыл лысину. Я подношу руку к голове, чтобы пригладить их, и заглядываю за край обрыва, ощущая в животе спазмы. У подножия утеса волны разбиваются о камни и превращаются в белую пену.

Двадцать лет под водой. Двадцать лет в холодных объятиях Балтики.