Парфенов встал и вразвалку направился к «Дискавери». Остановился и посмотрел на Лукина, сказал задумчиво:
– Даже и не знаю, что тебе пожелать: найти, что ищешь, или наоборот… А если дочке Иннокентьича адвокат хороший потребуются – позвони. Есть подходящий…
Он протянул визитную карточку. На ней наискосок, по диагонали, было вытиснено золотом единственное слово, стилизованное под торопливый и корявый почерк: «
Как всегда бывает при наборе высоты на Як-40, наступил тот неприятный момент, когда двигатели перестали тянуть на форсаже – и, казалось, отключились и смолкли, резанув тишиной по привыкшим к реву взлета ушам; а тело, только что притиснутое к спинке кресла пусть не космической, но все же перегрузкой – внезапно расслабилось в полуневесомости.
Лукин пережил сотни таких взлетов, но внутри что-то вздрогнуло и тревожно сжалось – вестибулярный аппарат существа, не предназначенного эволюцией для полетов, подавал мозгу сигнал опасности. И он подумал, что, наверное, такие же сигналы получил и на озере – наследство пещерно-древних времен, когда хруст в зарослях или плеск в близлежащей заводи означал близкую и смертельную опасность; получил – и отреагировал точно как далекий волосатый предок: копье или дубина стиснуты в бугрящихся мышцами руках, а в крови закипает бесшабашный азарт последней схватки.
Какого черта, мы наследники победителей, слабаки давным-давно растерзаны и сожраны…
Но потом, на подлете к Быково, когда густые светящиеся пятна городов и поселков внизу слились в огромное, во весь горизонт, сверкающее зарево – все произошедшее показалось смешным и нелепым: кто-то утонул, жалко, но случается такое, и нередко; ну плеснула рыбина в тумане, кто сказал, что это охотник за человечиной? Лебеди чего-то испугались – эка невидаль; лещ рванул чуть посильнее, и не выдержал подгнивший от долгого бездействия шнур; а старый дурак выходит на охоту за ветряными мельницами: уазик-росинант и вместо ржавого копья двустволка двенадцатого калибра…
С самого утра настроение у Людмилы было препаршивое.
