Дедуля, наоборот, за завтраком казался полон сил и жизненных планов, шутил, рассказал два бородатых анекдота – она не тревожилась, тут главное – не торопиться, к обеду все планы и намерения благополучно развеются, но не нравилась, совсем не нравилась ей такая бодрость…
Люда с трудом сдерживала злость на все и на всех – обычное ее состояние в моменты дедушкиных улучшений. А тут еще и гость к нему заявился… Раньше гости так и вились в этой квартире со стенами, украшенными головами кабанов и медведей, чучелами гусей, глухарей и уток (кто бы знал, как хотелось Люде поскорее выкинуть те трофеи, притягивающие пыль как магнитом).
Но в последнее время, после инсульта и появления Людмилы, поток посетителей превратился в едва журчащий ручеек, а затем и вовсе иссяк – полупарализованный, с трудом владеющий речью (да и мыслями тоже, если честно) писатель Анатолий Ильменев вызывал у всех, раньше знавших его, чувство какой-то виноватой неловкости за собственное здоровье – а с людьми, подобные чувства вызывающими, всегда стараются без особой необходимости не общаться. Да и Люда под всякими предлогами урезала время визитов: дедушке пора принимать лекарство; извините, но по режиму у него сейчас обязательный сон; простите, но к двум часам мы ждем врача…
Вот и теперь она вошла в комнату Ильменева с подносом, нагруженным нужными и ненужными лекарствами, тонометрами и термометрами, стаканами с витаминизированными напитками и стопочкой салфеток для отирания слюны с правой, парализованной, стороны рта – весь облик Людмилы демонстрировал незваному визитеру, что он может весьма и весьма помочь ей в медицинских хлопотах, незамедлительно распрощавшись.
Гость (вполне еще интересный, по ее мнению, мужчина, хотя и в возрасте) расспрашивал дедушку о каком-то затерянном в тайге у черта на куличках озере… Расставляя на прикроватной тумбочке причиндалы с подноса, она прислушалась к невнятным ответам Ильменева и про себя мстительно рассмеялась – дедуля не говорил, как все нормальные люди, а цитировал сам себя, шпарил наизусть абзац за абзацем из собственных книжек, благо память на когда-то написанное сохранилась на удивление…
Если гость и разочаровался почти дословным пересказом «Водяных тропинок», то на его загорелом лице это никак не отразилось – кивал, слушая бесконечные бредни о том, как дедушка ловил огромных щук, метил, выпускал в озеро и составлял карту их охотничьих участков.
Минут через десять дедуля наконец иссяк; пришелец посмотрел на Людмилу, стоявшую посередине комнаты со скрещенными на груди руками и откровенно ждавшую конца визита, – и стал рассказывать сам. Причем говорил он, обращаясь исключительно к Люде, и она с удивлением обнаружила, что с одиноко живущим на таежном озере мужиком может произойти масса интересных, удивительных, смешных и немного грустных историй – рассказчик оказался еще тот, куда там дедушке… Она понемногу увлеклась, заинтересовалась, тоже стала что-то рассказывать – визитер слушал внимательно, порой задавал заинтересованные вопросы, не то что старые дедулины приятели, смотревшие на нее в лучшем случае совершенно равнодушно, а в худшем – настороженно и подозрительно.
Дедушка тоже оживился, перестал сыпать собственными цитатами, вставлял в умело направляемый гостем разговор довольно живые реплики о том самом озере. Людмиле казалось, что слова деда тот пропускает мимо ушей, увлеченный исключительно беседой с нею.
А потом Люда изумленно заметила, что визит, который она не собиралась дать затянуть долее пятнадцати минут, перевалил уже за полтора часа – заметила и, небывалое дело, предложила посетителю отобедать с ними. Тот отказался, сославшись на кучу дел и самолет, улетающий вечером; провожая гостя (имя его по приходе Люда пропустила мимо ушей, а переспросить потом постеснялась), она подумала, что и среди дедушкиных знакомых встречаются в виде исключения вполне приличные люди.
«Какого черта, – думал Лукин с холодным бешенством, – какого черта мы жалеем погибших молодыми? Им надо завидовать, если не повезет и случится дожить до такого – лучше уж не вернуться с озера, как Валера, или словить свой инфаркт и умереть где-нибудь в красивом месте, подальше от капельниц и отвратного больничного запаха – на траве, под соснами, под синим безоблачным небом… И чтобы не толпилась рядом безутешная родня, делящая в мыслях наследство…»
– Мы не сдаем в аренду помещения. – Эльвира Александровна крайне неприязненно посмотрела на незнакомца, появившегося в дверях каморки, пышно именуемой кабинетом завлаба. – Все, хватит, и так сдали, что можно…
Комнатушка, заставленная аппаратурой, так что к столу можно было протиснуться лишь боком, вполне подтверждала слова хозяйки. Она продолжала с прежней неприязнью:
– И мне нет дела, что вам там обещал Комарчук; если наобещал – пусть размещает хоть в своем кабинете…
– Да я, собственно, как-то и не собирался здесь квартировать. Меня к вам направил Пыляев по другому вопросу…
