Лукина сразу не заметил, а потом толпа взвихрилась водоворотом, перемешалась со встречающими: поцелуи и объятия, отцы семейств подхватывают сумки у жен, покрытых курортных загаром; мамаши радостно тискают чад, вернувшихся от бабушек-дедушек…
Через калитку в ограде проходили уже последние, поотставшие пассажиры, и Ковалев подумал, что Лукин проскочил мимо него в образовавшейся круговерти. Слава завернул за угол – возле знакомого уазика никого не было, торопливо вернулся обратно и наконец увидел того, кого искал.
Лукин неторопливо вышел из-за носовой части самолета – полы легкого плаща развевает ветер, на плече туго набитая сумка. Следом за ним два бича тащили объемистый ящик; новоявленные Сизифы картинно сгибались и не очень натурально постанывали от натуги, намекая, что их запредельные усилия явно заслуживают дополнительного вознаграждения.
– Игорь Евгеньевич!
Лукин не удивился и не обрадовался – сделал бичам знак остановиться и молча пожал Славе протянутую ладонь. Ковалев также молча отдал ему запакованный в бумагу сверток и ответил на немой вопрос:
– Маркелыч просил передать. Сказал, что сделано так, как вы и просили…
Лукин прикинул сверток на вес и кивнул головой. Опять молча.
– И еще он сказал… – Слава сделал небольшую паузу. – Что если кому-то захотелось вдруг отрезать свой кусок от его рыбного пирога, серьезный кусок… не побаловаться с сетью, то начинать такое дело проще и безопаснее в местах удаленных… Например, на Светлоозере, оно же Щучье, оно же Прошкино. Есть сейчас такие способы… промышленный электролов… можно обезрыбить небольшое озерцо за три-четыре дня. Другое дело, что потом несколько лет там вообще ничего и ничем не поймаешь. Но это уже головная боль хозяина. То есть Маркелыча. Ну и понятно, за такие шутки можно схлопотать по полной программе, штрафом рыбнадзору тут не отделаешься. И, как следствие, свидетели не просто нежелательны…
Лукин задумался. Бичи, видя, что разговор затягивается, уселись на ящик и задымили одной на двоих папиросой.
– Никак не получается, Слава. Согласен, Валера мог напороться на таких пиратов. Но Лариса в расклад не вписывается. Нет никакого смысла топить свидетеля и отпускать свидетельницу. А ей нет резона рассказывать потом странные и дикие истории…
– Могло ведь быть и по-другому… Достаточно подплыть с аквалангом к резиновой лодке – и рассказ Ларисы получается вовсе даже не странным. И отнюдь даже не диким.
– «Амстердамский монстр», – поставил диагноз Лукин. – Был такой боевичок… Или Бушков с его «морскими дьяволами». Слава, я привез из Москвы аппаратуру, которая наконец поставит точку в мутной истории с мифическим звероящером. Привез, честно говоря, только ради Паши – пора прекратить игры в чудищ и заняться конкретными делами: адвокат, линия защиты… А вы предлагаете мне с места в карьер втравиться в новую сенсационную историю, на сей раз с маньяками Ихтиандрами? Я согласен, кого сейчас удивишь девчонкой, перебравшей галлюциногенов… рутина для читающей публики. Подводное чудище или убивцы из спецназа ВМФ, тренирующиеся на мирных туристах, – тема покруче, понимаю. Но помочь, увы, ничем не могу. Я здесь никак не в роли охотника за сенсациями…
Лукин говорил спокойно, твердо, уверенно, совершенно искренне глядя на Ковалева, – а тот не поверил ничему. Ни единому слову.
«Нашел, он ведь что-то там нашел, – думал Слава, – нащупал какой-то горячий след… И решил пойти по нему один, рыцарь-драконоборец на белом коне… А мне, надо понимать, нет места даже в оруженосцах – куда уж со свиным-то рылом да в калашный ряд, мне, акуле пера и ловцу дешевых сенсаций… Тут святое – дружба двух ветеранов старой гвардии, и просунутая между ними рука с диктофоном вызовет единственную реакцию: прочь,
Лукин попрощался – совершенно обыденно, как прощаются в пять вечера сослуживцы, чтобы завтра в девять утра встретиться снова; махнул рукой бичам и пошел к уазику – уверенный, подтянутый, похожий на полковника-спецназовца в штатском.
«Он не вернется, он свернет там себе шею, – понял с беспощадной ясностью Слава, глядя ему вслед, – исключительно из самоуверенной гордости и желания доказать, что грош цена всем нынешним людишкам и их ценностям по сравнению с ним и с тогдашней его закалкой… Господи, остановись, оглянись, старый дурак! Скажи ты попросту всего три слова: мне нужна помощь…»
Лукин не оглянулся.
Охотничий нож был длинный, чуть изогнутый, бритвенно-острый, на клинке никаких украшений-гравировок, способных затруднить вхождение в тугую плоть, лишь два дола-желобка, неизвестно отчего именуемых «кровостоками».
