С волнением Регина узнавала поросшие цветами лужайки, изгородь из колючей проволоки, под которой она проползала на животе, илистую заводь, где ловили рыбу; все было здесь так близко: ее детство, отъезд в Париж, блистательное возвращение. Медленно она обошла вокруг сада, обнесенного белой оградой. Калитка была загорожена, решетка заперта. Она перебралась через забор. Единственное детство, единственная жизнь, моя жизнь. Для нее время однажды остановится, оно уже остановилось, оно разбилось о непроницаемую стену смерти: жизнь Регины была огромным озером, в котором мир отражался в тех же застывших прозрачных образах. Багряный бук вечно трепетал на ветру, флоксы источали сладковатый запах, доносился шепот реки, и в шорохе листьев, в синеве высоких кедров, в аромате цветов пребывала в плену вселенная.
Было еще не поздно. Надо было крикнуть Фоске: «Оставьте меня одну! Наедине с моими воспоминаниями, с моей короткой судьбой, смирившуюся с неизбежностью быть самой собой и однажды умереть». На миг она замерла неподвижно напротив дома с запертыми ставнями, одинокая, смертная и вечная. Потом она оглянулась на него. Он стоял, опершись на белый забор, смотрел на бук и кедры тем взглядом, что не угаснет вовеки, и время вновь заструилось в бесконечность, отражения подернулись рябью. Регину подхватил поток, остановиться было невозможно; можно было лишь удержаться еще ненадолго на поверхности перед тем, как обратиться в пену.
— Идите сюда, — сказала она.
Он перемахнул через деревянные перекладины, и она взяла его за руку.
— Здесь я родилась, — сказала она. — Я жила в этой комнате над зарослями лавра. Во сне я слышала, как струится вода в фонтане; в окно просачивался запах магнолий.
Они сидели на крыльце; камень был теплым; жужжали насекомые. И пока Регина говорила, парк заполнялся видениями. По посыпанным песком аллеям прогуливалась девочка в длинном платье со шлейфом; высокая, слишком худая девушка декламировала проклятия Камиллы в тени плакучей ивы. Солнце садилось, а Регина продолжала говорить, жадно воскрешая на мгновение маленькие прозрачные смертные существа, в которых билось ее собственное сердце.
Когда она замолчала, уже совсем стемнело. Она повернулась к Фоске:
— Вы слушали меня, Фоска?
— Конечно.
— Вы вспомните все?
— Я столько раз слышал эту историю, — признался он, пожимая плечами.
Она резко встала.
— Нет, — сказала она. — Нет, не эту.
— Эту, другой нет.
— Это неправда.
— Еще одна попытка, и вновь провал, — утомленно бросил он. — У людей все идет по кругу. И я вновь начинаю сначала, как они. Этому не будет конца.
— Но я иная, — сказала она. — Если бы я не была иной, вы не любили бы меня, ведь так?
— Да, — ответил он.
— Для вас я единственная в своем роде.
— Да, — повторил он. — Единственная, как все эти женщины.
— Но я — это я, Фоска! Вы больше не видите меня?
— Я вас вижу. Вы блондинка, вы щедры и честолюбивы, вы боитесь смерти. — Он покачал головой. — Бедная Регина!
— Не жалейте меня! — выкрикнула она. — Запрещаю вам жалеть.
Она убежала.
— Мне пора, — сказала Регина.
Она устало взглянула на дверь бара. За дверью была улица, ведущая к Сене, а по ту сторону реки студия, где за столом сидел Фоска и не писал. Он скажет: «Хорошо порепетировали?» Она ответит: «Да», и вновь сомкнется молчание. Она протянула руку Флоранс:
— До свидания.
— Выпейте еще портвейну, — предложил Санье. — Времени у вас достаточно.
— Время… — сказала она. — Да, времени у меня много.
Фоска не глядел на часы.
— Мне жаль, репетиция прошла так скверно, — сказала она.
— О! Чудесно видеть вас за работой, — откликнулась Флоранс.
— У вас есть удивительные находки, — подхватил Санье.
Их голоса звучали мягко, они подвигали к ней тарелку с бутербродами, услужливо подносили ей сигарету, их глаза с участием смотрели на нее. Они не злопамятны, думала она, но в сердце не было радостно-презрительного потрескивания; она больше не могла никого презирать.
— Вы правда решили? Уезжаете в пятницу? — спросила она.
— К счастью, да, — ответила Флоранс, — я уже на пределе.
— Она сама виновата, — с упреком сказал Санье. Он взглянул на Регину. — Ни в жизни, ни на сцене она не умеет экономить.
Регина понимающе улыбнулась. Он смотрит на нее, как смотрел на меня Роже, мелькнула у нее мысль. Он чувствует усталость Флоранс, делит с ней радости и заботы, дает ей советы, она царит в его сердце: они пара. Регина встала:
— Теперь мне пора идти.
Улыбки, нежное воркование — все это было не для нее, как и простое человеческое понимание. Открыв дверь, она погрузилась в одиночество. В одиночестве она перешла Сену, она шла к отделанной красным квартире. Но это было не прежнее, гордое одиночество. Просто женщина, заблудившаяся под небом.
