На улицах Кармоны царил праздничный гомон; возведенный перед дворцом эшафот был разрушен; по улицам проносились кавалькады синьоров, разодетых в парчу и шелка; на центральной площади разворачивались турниры; равнину огласили звуки охотничьих рогов, радостный лай собак; вечером герцогский дворец засиял тысячами огней. Но в застенках медленно угасали зажиточные горожане и аристократы, чье добро было конфисковано Бертраном. Сундук, запиравшийся на три замка, вечно стоял пустой; поток новых налогов обрушился на бедных ремесленников, а у зловонных водостоков дети ссорились из-за краюхи черного хлеба. Народ ненавидел Бертрана Риенци.
Нередко друзья Пьетро Абруцци собирались ночью у моего отца; они шепотом переговаривались при свете факелов; между сторонниками Абруцци и Риенци что ни день случались стычки. Даже дети Кармоны оказались разделены на два лагеря: под крепостными стенами меж скалистых выступов и колючих зарослей мы метали друг в друга камни; одни кричали: «Да здравствует герцог!» — другие: «Долой тирана!» Дрались мы жестоко, но меня вовсе не удовлетворяли эти игры; поверженный наземь противник поднимался, мертвые воскресали, и назавтра победители и побежденные — целые и невредимые — вновь сходились в схватке; это были всего лишь игры, и я нетерпеливо вопрошал: «Когда же я наконец вырасту?»
Мне исполнилось пятнадцать, когда иллюминация вновь озарила улицы Кармоны. Пьетро Абруцци пронзил кинжалом Бертрана Риенци на ступеньках герцогского дворца, толпа чествовала триумфатора. С балкона он обратился к народу с речью, пообещав избавление от бед. Открылись двери тюрем, прежние управители были отстранены от должностей, приверженцы Риенци изгнаны из города. Несколько недель народ плясал на площадях, люди смеялись, а в доме отца говорили в полный голос. Я с изумлением взирал на Пьетро Абруцци, поразившего противника в сердце ударом настоящего кинжала и освободившего свой город.
Год спустя дворяне Кармоны, вновь надев тяжелые доспехи, пустились вскачь по равнине: нанятые изгнанниками генуэзцы вторглись на их земли. Наемники разгромили наше войско, Пьетро Абруцци прикончили ударом копья. В правление Орландо Риенци Кармона сделалась вассалом Генуи. В начале каждого сезона, каждые три месяца, повозки, груженные золотом, отъезжали от центральной площади, и мы с затаенным гневом смотрели, как они удаляются по дороге, ведущей к морю. Ткацкие станки в сумрачных мастерских стучали день и ночь, а горожане ходили босые, в заношенной до дыр одежде.
— Неужто нельзя ничего сделать? — спросил я.
Мой отец и Гаэтано д’Аньоло молча помотали головами; на протяжении трех лет я что ни день повторял этот вопрос, и ответ не менялся. Наконец Гаэтано д’Аньоло улыбнулся.
— Кажется… — сказал он, — кажется, можно кое-что предпринять.
Под камзолом Орландо Риенци носил кольчугу; дни напролет он проводил у зарешеченного окна своего дворца, а выходил оттуда лишь в сопровождении двадцати телохранителей; приготовленное для него мясо и вино, налитое в его кубок, прежде пробовали слуги. Воскресным утром во время мессы (сопровождавшие Риенци солдаты были подкуплены) четверо юношей прорвались к правителю и перерезали ему горло. Это были Джакомо д’Аньоло, Леонардо Ведзани, Лодовико Палайо и я. Тело убитого выволокли на паперть и бросили толпе, которая растерзала его под звуки набата. На улицах Кармоны внезапно появились вооруженные горожане. Генуэзцы и их сторонники были казнены.
Мой отец отказался от власти, и мы поставили во главе города Гаэтано д’Аньоло. Это был человек честный и благоразумный. Он втайне договорился с кондотьером Пьетро Фаэнцей, и его войска вскоре выстроились под стенами Кармоны. Опираясь на отряды наемников, мы без страха поджидали генуэзцев. Впервые в жизни мне предстояло принять участие в настоящей мужской битве. Мертвые не воскреснут, побежденные в беспорядке побегут с поля брани, каждый мой удар послужит спасению Кармоны. В этот день я был готов погибнуть с улыбкой на устах, уверенный в том, что моя жертва обеспечит родному городу счастливое будущее.
Несколько дней на перекрестках сияли победные огни, народ плясал на площадях, а процессии обходили крепостные стены, распевая Te Deum.[3] Потом ткачи принялись ткать, нищие выпрашивать милостыню, а водоносы сновать по городу, сгибаясь под тяжестью бурдюков. На разоренной равнине пшеница не уродилась, и народу пришлось есть черный хлеб. Горожане облачились в новые одежды, обули башмаки. Прежних управляющих сместили, но иных перемен в Кармоне не замечалось.
— Гаэтано д’Аньоло слишком стар, — нередко твердил мне Леонардо Ведзани, сгоравший от нетерпения.
Леонардо был моим другом; он превосходил всех в состязаниях, где требовалась сила, и я чувствовал, что в нем есть частица сжигавшего меня огня. Однажды вечером во время устроенного им пира, куда мы все были приглашены, мы захватили старика Гаэтано и заставили его отречься от власти. Он отправился в изгнание, а его сын и Леонардо Ведзани взяли власть в свои руки.
