Собор в начале главной улицы переливался всеми красками — красный, белый, зеленый, позолоченный, радостный, как мирное утро. Звонили погребальные колокола, люди в темных одеждах молча брели к церкви; даже их лица были немы; они смотрели на меня без ненависти и надежды. Вывески закрытых лавок раскачивались и скрипели на ветру. Между плит мостовой не осталось ни травинки, крапива у стен домов тоже исчезла. Поднявшись по мраморным ступеням, я оглянулся.
У подножия поросшего кустарником скалистого утеса, на котором стояла Кармона, среди серых олив виднелись красные шатры генуэзцев. Черная колонна вытекала из города, спускалась с холма к лагерю.
— Думаете, генуэзцы их примут? — спросил Джакомо.
— Нет! — отрезал я.
Я отворил двери собора, и бряцание оружия смешалось с заупокойным псалмом, раздававшимся под каменными сводами. Когда Лоренцо Ведзани проходил здесь среди цветов и ярко-красных драпировок, возле него не было телохранителей, он улыбался, не помышляя о смерти, и вот он мертв, задушен. Я преклонил колени. Все они покоились там, под галереей хоров: Франческо Риенци отравлен; Бертран Риенци убит; Пьетро д’Абруцци заколот копьем; здесь лежат Орландо Риенци, Лоренцо Ведзани, Жоффруа Массильи, а еще Гаэтано д’Аньоло, умерший от старости в изгнании… Рядом с ними еще оставалось место. Я склонил голову. Долго ли ему пустовать?
Священник негромко возносил молитву, стоя на коленях перед алтарем, и тихие голоса поднимались вверх, к сводам. Я опустил голову. Год? Месяц? Охрана стояла сзади. Но за ними было пусто: лишь горстка мужчин, трусов и предателей, отделяла меня от пустоты. Удар будет нанесен сзади… Я стиснул голову; мне нельзя было обернуться; люди не должны знать. Miserere nobis… Miserere nobis.[4] Будет звучать тот же монотонный молитвенный речитатив, на этом самом месте будет стоять черный катафалк, украшенный серебряными слезками. Вся эта трехлетняя борьба ни к чему не привела. Стоит мне повернуть голову, они примут меня за труса. Но я не хочу умирать, не успев ничего сделать.
— Господи! — взмолился я. — Сохрани мне жизнь!
Шепот молитв то затихал, то усиливался, как шум прибоя; доходят ли молитвы до Господа? Правда ли, что на небесах мертвые вновь обретают жизнь? У меня не будет больше ни рук, ни голоса, размышлял я. Я увижу, как распахнутся ворота Кармоны, увижу, как генуэзцы сносят наши башни, и ничему не смогу помешать. О-о, надеюсь, что церковники лгут и смерть моя будет окончательной.
Голоса смолкли. Стукнула о плиту пола алебарда, я вышел из церкви; дневной свет ослепил меня. На миг я застыл неподвижно наверху большой лестницы. Ни калек, клянчащих милостыню, ни ребятишек, играющих на ступенях. Шлифованный мрамор искрился на солнце. Внизу на склоне холма никого не было; вокруг красных шатров наблюдалось беспорядочное копошение. Я отвел взгляд. То, что происходило на равнине, и то, что делалось на небесах, меня не касалось. Это женщинам и детям пристало вопрошать: что там происходит? Сколько они еще выдержат? Придет ли весной Карло Малатеста? Пощадит ли нас Господь? Я же ничего не ждал. Я не открыл врата Кармоны и ничего не ждал.
Я медленно побрел вниз, к дворцу. Город был раздавлен тишиной, тяжкой как проклятие. Я думал: сейчас я здесь, и больше меня здесь не будет, меня вообще нигде не будет; нападут сзади, и я даже не пойму, что произошло… Потом я страстно воскликнул: нет, это невозможно! Со мной этого не случится! Повернувшись к Руджеро, я бросил:
— Я на чердак.
Я поднялся по винтовой лестнице, снял с пояса ключ и открыл дверь. Горло перехватило от едкого удушливого запаха. Пол был устлан гниющей травой; от стоящих на плите кастрюль и реторт исходил густой пар. Петруччо склонился над столом, заставленным колбами и бутылями, он помешивал в ступке желтое месиво.
— Где все?
Петруччо поднял голову:
— Они спят.
— В такой час?
Я пинком распахнул неплотно прикрытую дверь и увидел лекарей на лежанках, пристроенных вдоль стен. Одни спали, другие бессмысленно таращились на потолочные балки. Я закрыл дверь.
— Они работают не покладая рук! Просто надрываются, — тихо заметил Петруччо.
Я опустил руку ему на плечо:
— Это противоядие?
— Нет. Это бальзам от обморожения.
Схватив ступку, я в ярости швырнул ее на пол. Во взгляде Петруччо сквозил холод.
— Я пытаюсь сделать что-то полезное, — сказал он.
Нагнувшись, он поднял тяжелую мраморную ступку.
Я направился к плите.
— Уверен, что мы в силах отыскать противоядие, — заговорил я. — У всякого предмета есть свой антипод. Если есть яды, должно быть и противоядие.
— Может, его и отыщут через тысячу лет.
— Так, значит, противоядие существует! Отчего же не открыть его прямо сейчас?!
Петруччо пожал плечами.
— Я не говорю, что сию минуту, — поправился я.
Я огляделся. Лекарство было где-то здесь, сокрытое в травах, в этих красных и голубых порошках, но не в моих силах было отличить его; перед радугой этих склянок и реторт я был подобен незрячему, и Петруччо тоже. Лекарство было здесь, но никто на белом свете не мог его обнаружить.
— О Господи! — взмолился я и захлопнул за собой дверь.
