Ослабленные этим предательством, мы в спешке спустились в долину Арно; песни смолкли. Вскоре части Орсини неотступно преследовали наш арьергард. Мои воины, раздраженные тем, что наши успехи не увенчались ничем, горели желанием дать сражение, но Орсини лучше знал эти места, и я опасался его уловок. Он следовал за нами до самой Сиены и там, у нас на глазах, напал на деревню Масколо, затерянную среди болот. Армия, сочтя, что нам нанесено оскорбление, принялась громко требовать дать сражение; мне казалось, что затевать борьбу с Орсини опасно: корка на болотистой почве, отвердевшая в засуху, могла выдержать пехотинцев, но не конские копыта.
— Я боюсь, что это ловушка, — сказал я.
— Нас больше, чем их, и мы сильнее! — пылко заявил Пуццини.
Я решил сражаться; мне, как и им, хотелось ощутить кровавый привкус победы над реальным врагом. Через болота тянулась узкая дорога, похоже оставленная Орсини без охраны, и я двинул по ней свою армию. Внезапно, когда отход сделался уже невозможен, слева и справа на нас посыпался град стрел — за каждым кустом нас подстерегала засада. С флангов к нам подступили легкая кавалерия и пехота. Но стоило моим солдатам сойти с дороги, чтобы дать отпор неприятелю, как они увязали в болоте, не в силах сделать ни шагу. И вот, когда строй колонны был нарушен, пехотинцы Орсини внедрились на дорогу; пронзая брюхо лошадей, они опрокидывали наземь конников, и те в своих тяжелых доспехах уже не могли подняться. Пьетро Бентивольо нашел способ бежать: он обнаружил тропинку, пересекавшую болото; что до меня, то, проскакав до конца дороги, я пробился сквозь гущу врагов; а Лодовико Пуццини с восемью тысячами солдат сдался в плен, хотя никто из его людей не был убит. Обозы и все, что мы добыли в Тоскане, досталось победителю.
— Честь требует, чтобы мы отомстили за это поражение! — заявили мои лейтенанты. На их потных лицах сверкали глаза.
— Что есть поражение?.. — философски заметил я.
Солдаты Орсини, подчинявшиеся мне в начале кампании, рассматривали пленников как собратьев по оружию, которым не повезло; на следующий день они вернули им свободу; я вернулся в Кармону с практически тем же войском; двое оружейников из Вилланы продали мне пять тысяч доспехов. В результате одержанных мною побед я ничего не обрел, а проиграв сражение, ничего не потерял.
Лейтенанты смотрели на меня исподлобья, ничего не понимая. Затворившись в своем кабинете, я провел там три дня и три ночи. Передо мной вставало искаженное отчаянием лицо Танкреда. «Полезно кому? Зачем?» Я вспоминал черного монаха: «Сделанное тобой — ничто».
Я решил изменить метод. Отказавшись от военных парадов, от спланированных баталий, от бесплодных набегов, отныне я сосредоточился на ослаблении враждебных республик с помощью тайной политики.
Торговые договоры оторвали Орчи, Чирчо, Монтекьяро от флорентийского союза; в связанных с Генуей городах мои агенты под видом купцов устраивали заговоры, а в самой Генуе разжигали соперничество между враждебными группировками. Я следил за соблюдением законов в подвластных мне городах; к тому же немало мелких республик, отказываясь от свободы, которую было нелегко отстаивать, предпочли независимости безопасность и приняли мое покровительство. Жизнь в Кармоне была суровой: люди спали меньше пяти часов в сутки, работая от восхода до самой ночи, одни не покладая рук ткали сукно в темных мастерских, другие тяжко трудились под палящим солнцем; молодые женщины проводили лучшие годы, вынашивая и кормя детей, а их потом с малых лет изнуряли всевозможными физическими упражнениями. Но через тридцать лет наши земли сделались столь же обширными, как и у Флоренции. Напротив, Генуя вследствие моих усилий переживала глубокий упадок; мои наемники опустошали окрестные деревни, сносили укрепления; торговля генуэзцев хирела, мореплавание было заброшено; город стал добычей беспорядков и анархии. Последний удар нанес миланский герцог, внезапно напавший на город. Генерал Карманьола без труда совершил переход через горы с тремя тысячами конников и восемью тысячами пехотинцев и принялся грабить долины. Вскоре я прибыл в порт Ливорно, возвышавшийся в устье Арно; мне даже не было необходимости осаждать его, так как генуэзцы, неспособные отстоять его, сдали мне порт за сто тысяч флоринов. Я с гордостью водрузил над крепостью знамя Кармоны, а армия приветственными криками встретила успех моих терпеливых маневров. Генуя пала, а Ливорно сделался главным итальянским портом.
