Мы шли мимо Перголы — города, который мне всегда страстно хотелось заполучить, но он упорно отказывался от вассальной зависимости; чтобы сгладить разочарование моих солдат, я решил даровать им ощутимую победу. Я направил их под стены гордого города, пообещав, что все захваченное там будет поделено между ними. Пергола ломилась от богатств, и надежда разграбить все это вдохновила мое войско. Город был прекрасно укреплен, с востока его защищала река Минча; прежде наши многократные попытки взять его ни к чему не приводили. На этот раз в моем распоряжении было новое оружие: тяжелые бомбарды, бесполезные против подвижных воинских частей, становились полезными при штурме каменных стен. Вначале я потребовал сдать город; мои солдаты запустили над крепостными стенами стрелы с прикрепленными к ним извещениями о том, что в случае отказа открыть ворота город будет разрушен. Но жители, столпившиеся у стен, ответили лишь криками, полными ненависти и вызова. Тогда я расположил против ворот четыре подразделения, поставив их на равном расстоянии для лучшего сообщения. Затем я приказал доставить пищали; солдаты смотрели на орудия с недоверчивым видом; первые ядра ударились в стены, не поколебав их; с высоты донжона жители Перголы осыпали нас оскорблениями и распевали песни. Я не отчаивался. Мои инженеры сотворили чудо: за ночь каждая бомбарда производила по шестьдесят залпов; за тридцать дней обстрелов в стене была пробита брешь; мало-помалу башни и связующие их укрепления поддавались; обломки заполнили рвы, что обеспечивало подступ к пробоинам. Осажденные отошли от стен, до нас уже не доносились ни оскорбительные выкрики, ни пение. В последнюю ночь, когда бомбарды били по расшатавшимся краям, над городом повисло свинцовое молчание. На заре мы увидели, что в стене пробита изрядная брешь, и я приказал идти на приступ. Мои солдаты с радостными криками устремились вперед; Генуя и все мирные соблазны были забыты; мы совершили небывалое: впервые бомбардам удалось сокрушить мощные стены; армия взяла приступом крупный укрепленный город.
Я первым ворвался сквозь брешь; мы с удивлением увидали, что за стенами нас никто не ждет, улицы были пустынны; я остановился, опасаясь дозора; озадаченные тишиной, мои солдаты замолкли; мы обратили взоры на крыши и окна: там не было ни души; окна домов были закрыты, двери распахнуты. Бесшумно, с разумными предосторожностями мы продвигались вперед; на каждом перекрестке солдаты нацеливали арбалеты на крыши, опасливо оглядывая местность, но в нас не летели ни камни, ни стрелы. Мы добрались до центральной площади: она была пуста.
— Нужно обшарить дома, — решил я.
Солдаты разошлись небольшими группами. В сопровождении нескольких телохранителей я вошел в палаццо, принадлежавшее правителю города; пол и стены вестибюля были голыми. Мебель в залах была на месте, но не осталось ни ковров, ни гобеленов, ни безделушек; сундуки для хранения платья и серебряных приборов были пусты, как и шкатулки для драгоценностей. Выйдя из дворца, я узнал, что на берегу Минчи обнаружили тюфяки и медные кастрюли. Жители под покровом ночи уплыли по реке, тогда как мы думали, что они подстерегают нас за крепостными стенами, они бежали, прихватив все свои богатства.
Я застыл посреди площади, окруженный молчавшими солдатами. В покинутых домах им удалось разжиться лишь старой железной утварью; пол в тавернах был влажным от вина: жители Перголы опустошили бурдюки; мешки с мукой, хлеба, окорока превратились в пепел в громадных печах. Мы радовались, что взяли город, но в наших руках оказался лишь каменный остов.
В полдень один из лейтенантов привел ко мне женщину, обнаруженную солдатами в предместье, — маленького роста, с тяжелыми косами, уложенными вокруг головы; в ее глазах не было ни страха, ни вызова.
— Почему вы не ушли вместе со всеми? — спросил я.
— Муж мой болен, мы не смогли перевезти его.
— А почему другие покинули город? — гневно воскликнул я. — Вы что, считаете, что когда я вступаю в город, то приказываю вырвать глаза новорожденным?
— Нет, — уронила она. — Мы так не думаем.
— Тогда почему?
Она молчала.
— Два десятка подвластных мне городов процветают. Жители Монтекьяро, Орчи или Палеве никогда еще не были так счастливы.
— В Перголе люди иные, — заметила она.
Я пристально посмотрел на нее, она не опустила глаза. Люди Перголы. Люди Кармоны. Некогда и я произносил эти слова. Я загнал женщин и детей во рвы. Зачем? Я отвернулся.
— Отпустите ее, — велел я телохранителям.
Женщина медленно побрела прочь, а я сказал:
— Уходим отсюда.
Капитаны собрали солдат, те безропотно повиновались. Никому не хотелось провести ночь в этом проклятом городе. Я покинул пустынную площадь последним; тишина каменных стен жгла мне сердце. У ног моих вытянулась мертвая женщина; это я ее убил и уже не понимал зачем.
Восемь дней спустя я подписал договор с герцогом Миланским.
