Он лежал, распростершись тонким слоем по выходам известняка; он знал все про окаменелости и размышлял о них. Он размышлял об этой конкретной окаменелости и том далеком дне, когда он впервые нашел окаменелость, о дне, когда он впервые узнал, что такое окаменелость. Он вспомнил, как отыскал ее, вспомнил, что это было за животное. Трилобит. Кто-то сказал ему, как оно называется, но он не мог вспомнить, кто именно. Так давно это было и так далеко, что в памяти остались лишь окаменелые остатки трилобита.
Но они точно были — то другое место и тот другой день; он не появился на свет и не был включен в миг, когда очнулся здесь. Его история началась давно. Он не раз просыпался раньше и каждый раз был самим собой. «Я не новый, — подумал он, — я старый. У меня есть прошлое».
Эти его мысли о глазах, о теле, о руках и ногах — не воспоминания ли из прошлого? Может быть, когда-то у него и вправду были глаза, голова и тело?
Или он ошибается? Может быть, это все фантомные воспоминания, слепленные из событий, случившихся не с ним, из чужих впечатлений? Вдруг все это ложная память, не его, а какого-то другого существа? А если воспоминания все-таки его, если все это происходило с ним — то что случилось потом, как он до такой степени изменился?
Он забыл и про известняк, и про окаменелости. Растекся по трещинам камня, тихий и бездвижный, надеясь в этой тишине и бездвижности найти ответ. И ответ появился — зыбкий, дразнящий, бесящий своей неполнотой. Не одно место, но множество; не один день, но много дней. Не одна планета, но многие планеты, растянувшиеся на многие световые годы.
Если все это правда, размышлял он, должна быть какая-то цель. Иначе зачем все эти планеты и сведения о них? Новая, непрошеная мысль — сведения о планетах. Зачем эти сведения? Зачем вообще их собирать? Явно не для себя, ему не нужны никакие сведения. Но, может, он должен был только накапливать собранную информацию и передавать ее дальше?
Если не для себя, то для кого? Он ждал, что ответ всплывет сам, что память вернется на место, но вскоре понял, что достиг предела и ничего больше не вспомнит.
Он медленно отделился от камня и снова встал на склоне холма — под желтым небом и над красной землей.
Вдруг невдалеке шевельнулся пласт земли, и он понял, что это не земля, а живое существо, благодаря окраске сливавшееся с красной почвой. Существо передвигалось быстро — будто тень скользнула. Короткое плавное движение — и оно снова замирало, сливаясь с землей.
Он знал, что оно наблюдает за ним, присматривается к нему, хотя не представлял, что именно оно видит. Возможно, оно чуяло другое сознание, другое существо, собрата по тому странному и невыразимому, в чем заключалась суть жизни. «Силовое поле, — подумал он, — может, я — бесплотный разум, заключенный в силовое поле?»
Он замер, позволяя существу себя рассмотреть. Оно кружило вокруг него такими же короткими плавными рывками. Взметало фонтанчики песка и оставляло за собой след на земле. Наконец оно приблизилось.
Тут он и поймал его. Он держал существо, не позволяя вырваться, удерживал множеством невидимых рук. Он изучал его, но не анализировал — лишь пытался понять, что оно собой представляет. Протоплазма, покрытая хитиновым панцирем, который защищал от радиации, а то и (он не был точно уверен) преобразовывал ее энергию. Этому существу, скорее всего, радиация была необходима, как другим — тепло, еда или кислород. Разумное и способное испытывать многообразные чувства — возможно, не настолько разумное, чтобы основать сложную культуру, но все же вполне разумное. Кто знает, может, оно еще не достигло пределов своего развития и через пару миллионолетий таки заложит новую культуру.
Он отпустил его. Существо поспешно заскользило прочь и быстро скрылось из виду, но еще некоторое время он мог понять, где оно, по следу на земле и взметающемуся вверх песку.
Его ждала работа. Надо было описать атмосферу, проанализировать состав почвы и микроорганизмы, которые, возможно, в ней обитают, проследить, куда бежит ручей, исследовать растительные формы жизни, полезные ископаемые, измерить магнитное поле и радиационный фон. Но сперва следовало изучить планету в целом, выяснить, что это за место, и найти регионы, которые представляют экономический интерес.
И вот опять появилось слово, которого раньше не было. Экономический.
Он погрузился в себя, в этот теоретический разум внутри гипотетического силового поля, в поисках смысла, скрытого в одном-единственном слове. Когда он нашел его, смысл был ясен и точен — наконец хоть что-то ясное и точное! Есть ли здесь что-либо, что можно использовать, что можно выгодно продать?
«Охота за сокровищами! — подумал он. — Вот в чем смысл моего существования».
Он тут же понял, что ему самому любые сокровища совершенно ни к чему. Должен быть кто-то еще, кому они нужны. Тем не менее при мысли о сокровищах им завладело радостное волнение.
