Когда ночь вступила в свои права, курсанты разглядели, что в окнах церкви временами еле заметно мерцает свет. Наумов и Черный на плечах подняли Ляшенко к проему одного из окон. Глянув внутрь помещения, Ляшенко дал знак опустить его на землю. Он начал было вполголоса рассказывать о том, что увидел в церкви. Но в это время раздался скрип, и в дверях появилась темная фигура неизвестного, вышедшего, видимо, за нуждой. Наумов и Ляшенко бросились к нему. В одно мгновение с ним было покончено. Чернов, Князев и Лопатин ворвались внутрь церкви и открыли огонь. Группа диверсантов, находившаяся внизу, была уничтожена. Наумов и Ляшенко поспешили на колокольню. Они пробежали несколько поворотов узкой темной лестницы. Люк на колокольную площадку был закрыт. Наумов нажал на него головой и секунду постоял так, переводя дыхание. Иван Ляшенко поддержал тяжелую крышку, дав возможность Владимиру просунуться в люк.
Курсанты ожидали стычки с врагом, но на колокольне было безлюдно. Два пулемета смотрели в сторону Кингисеппского шоссе. Возле простенков лежали заряженные автоматы. Диверсанты были, видимо, уверены в своей безнаказанности и на ночь взяли с собою вниз только часть оружия. Вынув затворы из пулеметов и сбросив их на землю, Наумов и Ляшенко забрали вражеские автоматы, спустились вниз и только теперь разглядели, что на каждом из уничтоженных гитлеровцев поверх мундира была напялена красноармейская гимнастерка.
Так, ликвидируя диверсионную группу, курсанты нашего батальона впервые лицом к лицу столкнулись с противником.
Курсанты становились взводными, взводные — ротными командирами. Разрозненная, разноликая масса людей превращалась в воинские подразделения. Среди пришедших к нам ополченцев было много ленинградских рабочих. Их сознательность сыграла не последнюю роль в формировании двух новых батальонов. Не имея необходимых военных навыков, зрелые, а то и пожилые люди беспрекословно подчинялись молоденьким курсантам.
Командирами новых батальонов были назначены старший лейтенант Челидзе и капитан Попов, комиссарами — старшие политруки Зарубин и Каманин.
Люди умывались, брились, приводили в порядок обмундирование и преображались на глазах. Руки бойцов сами тянулись к делу. Деловито, быстро рыли они окопы, оборудовали огневые позиции. Лихорадочно работали снабженцы, которых возглавляли старший лейтенант Тихон Макарович Цемрюк и помощник начальника штаба по тылу Серафим Григорьевич Никитин. Накормить, дообмундировать и довооружить двухтысячное пополнение было нешуточным делом. Прибавилось работы и на нашем медпункте.
Мое первое появление среди бойцов не обошлось без курьезов. Увидя, что один из них снимает бинт с раненой руки, я подбежала к нему. Это был пожилой усатый красноармеец. И у меня как-то невольно вырвалось:
— Вам помочь, дяденька?
— Помоги, тетенька! — в тон мне ответил усач.
Бойцы рассмеялись. Подавив смущение, я принялась за перевязку. Между тем раненый красноармеец рассуждал вслух:
— Галчонок ты, галчонок. Ничего еще не соображаешь. Мы и без твоих бинтов обойдемся. Была бы душа цела. А знаешь ли ты, что такое душа? Улыбаешься и думаешь, наверно, что я о божественной душе говорю. Дудки. Душа военного человека — это боевое настроение, уверенность в своих силах, стремление победить врага. Страшна не смерть. А что страшно? Страшно, если душа из тела еще до смерти выскочит, а не то, как говорится, в пятки уйдет. Возьмем, к примеру, нас. Дал нам фашист прикурить — что правда, то правда. Кое-кто сдрейфил, чего уж там. Но ты и таких, дочка, не кори. Не готовы они были к ратному делу, не кадровые военные. Еще вчера у станков стояли, за плугом ходили. Вот и досталось нам от фашиста. Но придет время — дадим и мы ему. Душу народа в пятки не загонишь. Народ мы мирный, но сама знаешь… Попомни мои слова, дочка: все эти сукины сыны, которые держат под сапогом почти всю Европу, у нас найдут себе гроб…
Старый рабочий как бы оправдывался в чем-то передо мной. Но мне приятно было слышать его спокойную, размеренную речь.
В медпункт я возвратилась поздно. Найвельт сообщил мне, что мы теперь полк ВПУ (военно-политического училища) — так официально стали называть часть, созданную на основе нашего батальона. Узнала я также, что нам придана артиллерия — три дивизиона гаубиц.
До сих пор с удовольствием вспоминаю первый «концерт», исполненный гаубицами нашего полка. Это было ранним утром. Меня разбудил грохот. Залпы сотрясали землю и воздух. Хотелось прыгать под звуки канонады. Казалось, еще два-три таких «концерта» — и фашисты откатятся далеко на запад…
Фашисты не откатились. Однако они в тот день не проявляли никакой активности. Ну, а ночью тем более. Противник панически боялся темноты и русского леса. Учитывая это, наше командование пришло к выводу, что к упорной дневной обороне следует добавить внезапные ночные налеты.
