Они вышли на узкую улочку, идущую между двухэтажными домами, балконы которых почти соприкасались друг с другом. Улочка кончалась лестницей, ведущей на небольшую площадь, на которой, несмотря на декабрь, стояли ресторанные столики, а около них — разноцветные деревянные стулья.
— Слушай, кстати, я вспомнила, что у меня дома нет вина. Вот черт. Подожди-ка минутку. Я зайду в «Турризи» и куплю что-нибудь для нас. У них есть хорошие вина.
— Ты по-прежнему пьешь только красное? — тихо спросила она. — Не уверена, что у них есть чилийское. Они с этой точки зрения очень упрямые патриоты.
— А может быть, как когда-то, это я мог бы угостить тебя вином? — задал Он в свою очередь вопрос.
Они вошли в светлый зал ресторана. Когда они проходили мимо барной стойки, молодой мужчина громко окликнул их и перегнулся через стойку, чтобы поцеловать Наталью в щеку в знак приветствия. Она немножко поговорила с активно жестикулирующим барменом, потом взяла Его за руку и сказала:
— Слушай! Нам страшно повезло! На втором этаже как раз освободился столик. Это редкость здесь — чтобы можно было получить столик на втором этаже без резервирования.
По крутой лестнице они поднялись в небольшой зальчик. Бармен шел перед ними, он проводил их к столику у окна. Когда он ушел, Наталья спросила:
— Ты когда-нибудь пил миндальное вино?
— Миндальное? Вино из миндаля? Такое бывает? — удивился Он.
— Ну, не глупи! Разумеется, не из миндаля. Так тут называется их особенное вино. Делается оно очень просто: миндаль заливают белым вином, добавляют ароматические коренья и немножко цитрусовой эссенции. И продают как культовый раритет. Только здесь, в баре «Турризи», в нескольких десятках метров от моего дома, оно настоящее. Потому что они сами придумали этот рецепт. А все остальные на Сицилии — это жалкие подделки. Попробуй обязательно. Я настаиваю.
— Ну если так, то это не вино, а настойка. Конечно, я хочу попробовать! — сказал Он по-английски стоящему около них бармену.
Тот склонил голову и торопливо отошел от столика. Наталия молча смотрела на вид, открывающийся из окна. Потом прошептала:
— До сих пор, вот уже сколько лет, меня эта картинка восхищает. Раньше я все представляла себе, что мы с тобой могли бы смотреть на нее вместе. Одно время я очень тосковала по тебе и очень этого хотела. Потом многое произошло, и я уже не тосковала и потихонечку обо всем начала забывать. И вот сегодня, так внезапно, непонятным образом, без предупреждения случается то, что случается. И ты, совершенно неожиданно, благодаря этой моей фарфоровой тарелке, сидишь тут со мной и смотришь на то же самое, на что и я…
За светящейся изнутри колокольней с шарообразным куполом, напоминающим затемненный диск какой-то монструозно огромной луны, над пологой крышей храма, вдали, над горизонтом, виднелась линия гор с возвышающимся широким конусом Этны. Вечер окрасил фон этой необыкновенной картины сине-голубыми тонами всех оттенков. Вдалеке, у подножия гор, дрожали маленькие огоньки, разбросанные тут и там вдоль линии берега моря. Потрясающий своей красотой и настроением вид.
Миндальное вино имело с вином мало общего. В России, за Уралом, где не росли цитрусовые и миндаль был неприлично дорогой, Ему приходилось пить более вкусные травяные настойки. Потом они с Натальей перешли на нормальное вино и разговоры. Он помнит, как она, хоть Он и не спрашивал, как будто услышала витающий в воздухе Его вопрос, почувствовала Его любопытство и ответила:
— Тогда, в Познани, наступил такой момент, когда я наконец поняла, что на самом деле это неправда, будто тебе надо время, чтобы что-то решить про нас. Потом до моего мозга дошло, что никогда в твоем мозгу не было таких понятий, как ты со мной, мы, нас или нами. Такими категориями мыслила только я, когда думала о тебе.
В тот момент я почувствовала себя так, словно в меня, прямо в сердце, вогнали бамбуковый кол. Мне даже казалось, что я слышу тот рвущийся звук, с которым он в меня вошел, а потом — что я распалась там, внутри себя, на куски. Мне не хотелось плакать, не хотелось даже дышать. Мне ничего не хотелось. Я просыпалась утром и не находила в себе сил, а что хуже всего — причины, чтобы вставать. Но мне приходилось вставать, чтобы сходить пописать. Поэтому я сползала с постели и шла эти несколько метров до туалета, и мне казалось, что я бреду по застывающему бетону, а не по паркету. Это продолжалось месяц. Может быть, полтора. В день моего рождения…
— Ты помнишь, когда у меня день рождения? — спросила она вдруг.
Поскольку Он молчал слишком долго, избегая ее взгляда, она кивнула:
— Не помнишь. Понятно. Не записал себе в Гугл-календарь…
Она взяла бокал с вином и, вставая со стула, спросила:
— Выйдешь со мной на террасу? Я хочу покурить.
Она встала у балюстрады, повернув голову в сторону гор. С бокалом вина в руке, с сигаретой, приклеенной к губам. На Него она не смотрела.
— А тебе и не надо было. Я родилась в октябре, как и твоя Сесилия. Только на десять лет раньше. На следующий день после нее. Бесконечность плюс один. Простой алгоритм. Но, впрочем, не важно.
