Ее звали Габриэла. Для итальянцев. А для всех остальных — Габи. Она была примерно моя ровесница. Жила в предместье Мессины, сначала работала представителем туристической фирмы из Катовиц, получала много упреков от польских туристов и решила, что уборкой вилл богатых итальянцев заработает не меньше, а этих самых упреков избежит. Она убирает, а заодно подрабатывает в этом магазине, а на выходные едет в Палермо и на заработанные деньги учится в частном университете банковскому делу. Чтобы когда-нибудь перестать убираться. Хотя банки и банкиров ненавидит. Как и я. В Италию она сбежала из Катовице из-за одного поляка, который «разрушил всю ее жизнь». Тут, вдали от него, ей удалось освободиться от навязчивых мыслей о нем и найти покой. Я ее спросила, через что ей пришлось пройти на пути к этому покою. Спокойно и без эмоций она ответила, что принимала таблетки и ходила к психотерапевту, занималась йогой, медитациями и трансцендентациями, а еще были секс и рок-н-ролл, книги и музыка, а в конце — этот вот побег. В другой конец Европы, на Сицилию. Я потом уже до самого последнего дня своего там пребывания на пляж не ходила. А сразу сворачивала к деревянному домику, чтобы с Габи поболтать.
В Познань я вернулась с решительным настроем. Причем не таким, который через пару дней исчезнет. Таблетки я принимала регулярно, но после них я жила в каком-то омертвении, полусне, в нечувствии. А я так не хотела. Я же люблю чувствовать. Даже если это боль. Ты-то ведь знаешь, как я люблю, чтобы больно, — это мы тоже практиковали.
Психотерпия меня разочаровала уже через три сеанса с высокомерным, всезнающим светилой в клетчатом костюме Шерлока Холмса и оранжевых адидасах. Иногда мне казалось, что он страдает ангедонией. Единственное, что в нем было, — это удивительное ощущение времени. Он выпроваживал меня из своего кабинета ровно через сорок пять минут, хотя часов не носил.
Медитацию я знала еще с Непала. В том приюте только медитация могла спасти человека от психического заболевания. Я вернулась к медитациям. Но насколько они мне помогали в Катманду, настолько не справились в Познани. Может быть, потому, что у нас слишком мало индуистских и буддистских святынь.
На самом деле помогли мне книги, библиотеки, театры, оперы и философствования под музыку — и косячок. Я тебе скажу, марихуана и правда может лечить. Из мыслителей больше всего мне помог далай-лама, философ надежды, сочувствия и поисков гармонии. А раньше я ведь его не воспринимала как философа. Мне он казался в большей степени харизматичным проповедником и неустанным несгибаемым воином в сизифовой войне Тибета. Помню его простые, банальные высказывания: «Иногда не получая того, что желаешь, ты получаешь чудесный подарок судьбы».
Секс и рок-н-ролл, из списка Габи, я, разумеется, тоже использовала. Дикий, больной период доступа к моему телу всех мужчин, которые притворялись, что хотят чего-то большего, чем один раз со мной переспать. Я тогда совсем не притворялась. Я хотела, чтобы меня трахнули. Но зато я теперь знаток мужских пенисов. Хотя вообще-то это знание совершенно мне ни к чему. Я даже имен этих мужчин не помню. А пенисы так похожи один на другой, что их довольно трудно различить. В промежутках я учила итальянский язык — и выучила настолько, что после курсов начала возить экскурсии в Италию. Через год мою работу оценили и в качестве награды сделали меня представителем фирмы в Римини, на Адриатике. Я выдержала всего один сезон этой мясорубки и постоянной ругани с поляками. Бросила эту работу, сдала подруге свою квартиру в Познани и приехала на Сицилию. В один прекрасный день с рюкзаком и почти пустым кошельком я явилась в Таормину и показала несколько своих фрактальных тарелок Марчело. Ему они понравились. Хотя чуть меньше, чем я сама. Он меня взял на работу, и он не слишком назойливый. Наверно, из-за сына, который тоже на меня глаз положил. Это именно Марчело-младший, сын Марчело-старшего, сдал мне одну из своих квартир в Кастельмоле. Я живу на первом этаже, а на втором живет Доменика, его очень религиозная сестра. С мужем и двумя сыновьями. Так что старый Марчело под полным контролем, и мне спокойно.
…Он стоял рядом с ней, не в силах пошевелиться. Молча, раздираемый чувством вины и ошеломленный тем, что услышал за минуту до этого. Он хорошо помнит этот свой паралич и ощущение беспомощности на той террасе, когда Он мысленно искал хоть какое-то оправдание себе, хоть какое-то объяснение, извинение. Искал — и не находил ни одного.
«Может быть, и к лучшему», — думал Он теперь, стараясь подцепить ногтем кончик шнурка, которым была перевязана коробка, лежащая перед ним. Наверняка в приступе афазии Он рассказал бы какую-нибудь дурацкую историю, которая была бы правдой и неправдой одновременно.
Он еще помнил, как в тот вечер Наталья, может быть, почувствовав, что с Ним происходит, обняла Его и прижала к себе, а потом взяла Его за руку и, ведя в направлении ресторана, сказала:
