— Мы еще не закончили на сегодня. Выдержите еще — или позвонить Лоренции? — спросил массажист.
— Конечно, выдержу. Разумеется.
Натан подошел к вешалке, из стоящей рядом с ней кожаной медицинской сумки вынул цилиндрическую трубу цвета фуксии и поставил на ночной столик к банкам с едой.
— А теперь будет немножко хардкора. Я сейчас буду крутить, вертеть, скручивать и выкручивать ваши ноги и руки. Как раз во время этого занятия меня и накрыла ваша доченька, ха-ха.
— Поэтому — может, послушаем при этом музыку, а? — спросил он.
— Я присоединю через блютуз мой телефон к колонке, — он указал рукой на цилиндр, лежащий на столике.
— Что предпочитаете послушать? У меня есть все. От Баха до Bon Jovi.
— Хм… а голландское что-нибудь есть? — улыбнулся Он.
— Вот это вы сейчас меня сбили с толку. Не думаю, что есть. И это не потому, что я бельгиец. Голландия — это в основном живопись, войны, депрессия и кофешопы. Хотя для большинства людей Голландия это
— Честно? Я не знаю ни одного нидерландского композитора, — признался Он. — Так что, может быть, что-нибудь типа Моцарта?
— Что ж такое! — засмеялся массажист. — Я же был почти уверен, что вы попросите Шопена.
— Шопена? Нет! Может быть, я ошибаюсь, но он не очень-то подходит для физиотерапии с выкручиванием ног, — ответил Он.
— Разве что для сеанса йоги тогда уж, — добавил Он со смехом.
— Что ж, тогда пусть будет Моцарт. У меня в телефоне гигабайты Моцарта. Это любимый композитор моей Эмилии. И он, кстати, немножко такой голландский. Когда ему было девять лет, он больше года прожил в Гааге. Только не помню, каким ветром его в эту глушь занесло.
По палате поплыла громкая музыка. Он закрыл глаза. «Турецкий марш». Он узнал его. Кусочек из какой-то там очередной сонаты. Не помнит только, какой. Но помнит пустой пляж в Бжежне в Гданьске. Душная августовская ночь после знойного дня. Как, обнимая под одеялом Эву, Он смотрел в синее небо. Их две «балтийские недели» в палатках, отелях, квартирах и кемпингах. Бжежно. Они прятались в конце дюны под ветками, подальше от деревянного мола. Предпоследняя их остановка по дороге из Свиноустья в Хель. Это была ее идея — такие их морские каникулы. С рюкзаками, без четкого плана, с банками консервов и котелками. Он не знает, как измерить это счастье, но там, на том пляже, Он чувствовал настоящее, самое огромное счастье. Уже много, много лет Он не чувствовал себя таким живым, как там. Из наушников Эвы доносились какие-то звуки. Он поцеловал ее руку, приподнял ее чуть-чуть и снял с ее головы наушники, спросив:
— Дашь послушать?
Она молча сунула один наушник Ему в ухо — и вот тогда Он и услышал «Турецкий марш». В нем нет никакой романтики. Но есть нескрываемая радость, погоня, растерянность, хаос, трубы, бег, топот, стук в дверь или стену, отголоски сельского гулянья, в нем есть смех и жалоба, в нем есть звуки вальса и менуэта, доносящиеся из окон бального зала прекрасного дворца. В этой музыке — апофеоз выпущенного на волю из клетки и потому одуревшего от свободы счастья. Так Он тогда подумал. Они слушали, а в конце Он сжал ее пальцы, и от счастья у Него загудело в ушах. Она положила Ему голову на плечо и прошептала:
— Я бы хотела с тобой тут жить, знаешь? Там, у дороги, за пляжем. Знаешь?
А потом они побежали в машину, припаркованную к деревянному забору, огораживающему глубокую яму, вырытую под строительсто дома. И страстно занимались любовью. Прямо как в том «Турецком марше» Моцарта…
Потом Натан выкручивал и выворачивал Ему ноги и руки. Бил в них краем ладони, как каратист. То сильно, то осторожно. А потом сгибал, разгибал и загибал. Он не помнит, как долго. Но помнит, что решил про себя привыкать к боли. Все это происходило на фоне Моцарта. Вдруг музыка стихла. Он, лежа лицом вниз, повернул голову. Натан сидел на полу около Его постели.
— Знаете что? Хватит уже этого Моцарта. Если так дальше пойдет — я начну его напевать, когда буду бриться, — сказал тот, усмехаясь.
— Сколько вы учились, чтобы так хорошо мучить людей? — спросил Он с любопытством.
Натан поднялся с полу и с бутылкой колы в руке подошел к окну. Сел на подоконник и тыльной стороной ладони смахнул пот со лба.
— Не знаю, долго ли. Если считать разные школы, то четыре года.
— А сколько вы учились своей математике? — спросил он в свою очередь.
— Если считать разные школы? Хм, дайте посчитать. Больше двадцати лет. Но я не сразу захотел стать математиком. А вы почему решили стать физиотерапевтом? Это у вас в семье такая традиция?
Натан отставил бутылку и отвернулся. Он долго молчал, глядя в окно на сад перед клиникой. Потом наконец снова взглянул на Него и сказал:
— Традиция? Нет. Точно не традиция. Моя мать никогда не работала, а отец терпеть не мог прикасаться к людям.
— Разве что чтобы их ударить. Как меня, например… — добавил он тихо.
