Она рядом с отцом умирала много раз — но однажды умерла по-настоящему. И я узнал об этом совершенно случайно. Из большого некролога в «Ле суар». Газета, вся в пятнах от остатков еды, валялась на шатком столе в какой-то из грязных, занюханных пивнушек в Моленбеке. Она и сейчас у меня. Мой отец не счел нужным сообщить мне о смерти матери. Но в некрологе он велел напечатать: «Погрузившиеся в пучину скорби муж, дочь Сара и сын Натан». Я позвонил Саре в Париж — она тоже ничего не знала. И мы на пару выли в трубку…
Тогда же, в той забегаловке, я впервые купил ЛСД.
— Так все и началось, — произнес он тихо и поднес бутылку с колой к губам.
— У меня, наверно, какая-то удивительная печень, потому что она впитывала алкоголь так быстро, что мозгу уже не удавалось в нем утонуть. ЛСД в этом смысле оказался куда лучше. Мозг тонет напрочь. Мало того, что никакие воспоминания тебя больше не мучают, так к тому же ты отправляешься в чудесное путешествие, не выходя из своей берлоги. Некоторые мои трипы были просто фантастическими. Слов не хватит, просто нет таких слов, чтобы их описать. Я видел звуки, слышал цвета, чувствовал вкус запахов. На кислоте я штурмовал небо. А когда действие кислоты заканчивалось — я падал на самое дно и оказывался в вонючем болоте. Все, кроме мочи, казалось мне тогда говном.
Я просыпался где-нибудь на скамейке, или около скамейки, или под скамейкой в парке и помимо холода чувствовал еще Weltschmerz[48]. А бывали у меня и случаи, когда я просыпался и мне казалось, что я лежу на холодном полу в каком-то морге. ЛСД часто вызывает сюрреалистические и мрачные видения. Уверяю вас, что в морге неприятнее всего оказаться где-нибудь часа в четыре утра…
Потом, чтобы покупать ЛСД, я стал продавать ЛСД, Так успешно, что мне стало хватать и на другие наркотики. Мой отец был прав только в одном. Когда при каждом удобном случае повторял свою привычную мантру: «Сынок, чтобы ничего не делать — надо уметь торговать так, чтобы люди были тебе благодарны за то, что ты их обманываешь». Сначала — барменом — я обманывал, доливая воду в водку, потом — наркодилером — обманывал, продавая разбодяженную кислоту. Цветные марки только частично были пропитаны настоящим ЛСД, бутылочки и пипетки с растворенной в спирте кислотой имели той кислоты минимум на половину меньше. И при этом все были довольны и благодарны мне.
— Так что чему-то от отца я все-таки научился, — добавил он с сарказмом в голосе.
— Денег у меня теперь хватало, но я по-прежнему жил в притонах, потому что мне было жалко тратить деньги на съем какого-то жилья. Мне нужно было что-то жрать, потому что иначе у меня болели волосяные луковицы. Все сразу. А жратва стоит недешево. Метадон — это была не моя история, хоть я и получал у врача рецепты на бесплатный метадон, оплачиваемый добрым бельгийским правительством за счет налогов, которых никогда не платил. Метадон был не для меня. Я себя после него чувствовал как после утреннего кофе. То есть никак. Утром я сползал со своего матраса и начинал день с конопли. До полудня, накурившись, кое-как доживал. Потом до вечера летал. Когда спускались сумерки, я шатался по Брюсселю с пакетиками, в которых лежал белый порошок. Меня перестали пускать в дорогие рестораны из-за неподобающего внешнего вида — а я продолжал толкать свои пакетики в сортирах «Макдоналдса».
Постепенно у меня начались провалы в памяти и появились какие-то ненастоящие воспоминания о самом себе. Как о герое красивой книжки. Мне, например, мнилось, что я получаю «Оскара», а у моего отца на диване в гостиной нашего дома в Лакен лопается геморрой.
Это был апогей моего падения. Сегодня я так считаю. А тогда я думал, что у меня вся жизнь впереди. Иногда я употреблял столько кокаина, что, глядя на меня, можно было подумать, что я работаю в пекарне…
Наступил такой день, когда даже янки не хотели у меня ничего покупать и мне в руки стали из жалости совать какую-то мелочь. И в результате мне нечего было уже продавать. Даже сигареты.
Если бы я тогда умер — то, наверно, мое тело даже черви не стали бы есть. Так я был наколот.
Потом я уже был просто бездомным.
Жил я исключительно на Центральном вокзале Брюсселя. На вокзалах всегда больше всего нищих. Но и воров хватает. Когда тепло, то все они выходят на улицу перед вокзалом. Два месяца у меня были судороги, следующие два — только конвульсии. Иногда мне приходилось проверять у самого себя пульс, чтобы убедиться, что я еще жив. И знаете что? Я себя убедил, что мне помогает кока-кола, и на собранные деньги покупал себе колу. Гектолитрами. Иногда достаточно поверить, я вам точно говорю. Плацебо часто действует лучше, чем йод. Мне нужно было тогда во что-то верить. Иначе оставалось только искать веревку.
