С того дня больше разговоров на эту тему не было. Сам Он ко всем обращался без научных званий, независимо от того, делали ли это другие. Скоро в институте к этому стали относиться как к Его очередному чудачеству. И если в Берлине это не играло особой роли, то уже в Гданьске, а потом в Познани очень даже. Не упомянуть там в академической среде о чьем-то звании — это как плевок кому-нибудь под ноги. Поэтому там Его считали неотесанным грубияном.
Но во время этой Его словесной атаки на высокомерную мадам гастроэнтеролога дело было не в этом. Это Он мог принять за ее экстравагантную особенность. В бешенство Его привело нечто другое: ее поведение обладающего властью безупречного командира — и презрение к работе Лоренции. Этого Он не терпел. Поэтому Его удивила реакция самой Лоренции. В ней не было ни капли злости, ни жалости, ни даже претензии. Совсем наоборот — эмпатия и симпатия. Она пыталась оправдать эту мадам, объяснить, найти причины, по которым она ведет себя так, а не иначе. Она не оценивала людей по бинарной системе — один или ноль, не видела исключительно белое или черное. Он этому так и не научился до сих пор. Правда, Он никогда не относился с пренебрежением к новым знакомым, но все-таки если кто-то наносил обиду Ему или Его близким — Он бросался в бой без колебаний, не пытаясь искать никакие объяснения и оправдания.
И кроме того, Ему нравилось слушать Лоренцию. Она умела вплетать в свои рассказы интеллигентный сарказм, причем так, что никого не высмеивала, не обижала и не унижала. Вся ее ирония по отношению к людям, о которых она рассказывала, в результате оказывалась симпатией и заканчивалась похвалами. Ему нравилась ее манера речи. Все эти ее архаизмы, эти ее тщетные попытки умничать, часто — Он не был уверен, что специально, — коверканье языка, перенос предлогов в конец предложений или интонирование там, где этого как раз совсем не нужно. А еще она никогда не была циничной. И вдобавок все эти ее философские высказывания, выходящие далеко за рамки просто жизненной мудрости наученной горьким опытом женщины, ее согласие с устройством мира, понимание, что в людях есть зло, и при этом постоянная готовность искать в них добро.
Кто-то осторожно тронул Его за плечо. Он повернулся и приподнялся на локтях. Около постели стоял Маккорник с длинным бумажным свитком под мышкой.
— Да уж, вы имеете полное право чувствовать себя сегодня измученным. Сначала экстремальный спорт с Натаном, а потом обед с мадам Лафонтен. Второе было, пожалуй, посложнее, да? — улыбнулся он иронично.
— У нас возникли некоторые разногласия на тему роли гуманизма в профессии врача, но в том, что касается различных частей пищеварительного тракта, от пищевода до заднего прохода, мы с ней вроде бы пришли к согласию, — ответил Он спокойно, улыбаясь Маккорнику.
— Она мне звонила, но ни о чем таком не упоминала. Да? Некоторые разногласия? — спросил тот, улыбаясь.
— Раз она ни о чем не упоминала, значит, они не были для нее существенными. Так что оставим это, господин доктор Дуглас Маккорник, о’кей?
— Ну ладно, — Маккорник понимающе кивнул, — у Ингрид есть свои особенности, которые не всем нравятся, но она великолепный гастроэнтеролог.
Маккорник снял с бумажного рулона тоненькую резинку и разложил перед Ним на одеяле цветные распечатки.
— Это сканы РЕТ, — заговорил он быстро и взволнованно, — вашего мозга сегодня утром. Корина… то есть доктор ван Бурен считает, что даже под микроскопом на них не удастся разглядеть никаких травм или шрамов. Мы разглядывали их вместе с Эриком — он даже использовал свою знаменитую на всю клинику лупу. И ничего не увидел.
Корина права! У вас совершенно цельный мозг. Без каких-либо следов повреждений. Завтра во время обхода Эрик вам это подтвердит гораздо более научно и официально, но я не мог ждать — я хотел сам все это рассказать вам еще сегодня. Я очень рад!
…Он свернул рулон и поставил в углу палаты у двери, после чего подошел к окну и сел на подоконник.
— Не помню, чтобы доктор ван Бурен лично доставляла пациентов в палату после исследования в своем отделении. У вас, видимо, какой-то особенный взгляд. Интересно, почему? — спросил он, улыбаясь.
— Может быть, это ностальгия по Берлину, в котором я живу. И «Шарите», — ответил Он тихо.
— Она успела вам об этом рассказать?! Это тоже потрясающе, потому что вообще-то она очень скрытная и недоступная особа…
Маккорник помолчал, глядя задумчиво в окно, потом вынул из кармана своего халата книгу и произнес:
