Лоренция присела на край постели и начала медленно кормить его маленькой деревянной ложечкой, ненамного больше наперстка. Она молчала, что было ей совершенно не свойственно, и смотрела на него с какой-то необыкновенной нежностью. Было что-то невероятно трогательное в этой сцене кормления. Именно в эту минуту Он внезапно понял, что был конченым, космическим идиотом, нося всю свою жизнь эту дурацкую маску, под которой так упорно скрывал беспомощность. Он смотрел в покрытые красными прожилками, усталые глаза Лоренции и испытывал, уже в который раз, огромную близость с этой женщиной и огромную к ней благодарность. В памяти у Него всплыли слова Сесильки, которые она сказала вчера: «Твоя Лоренция — женщина, доброты которой сегодняшний мир не заслуживает…» Когда она набирала ложечкой новую порцию, Он, безуспешно пытаясь сдержать дрожь в голосе, сказал:
— Лори, когда я выйду из больницы, потому что когда-нибудь ведь выйду же, я буду очень по тебе скучать, знаешь? И скажу Сесильке, чтобы иногда она называла меня Полонезом.
— Никто ведь меня не кормил так, как ты сейчас, потому что, как меня кормила мать или бабушка, я не помню, — добавил Он, хихикнув тихонько.
— Вы могли бы наконец перестать разговаривать с пациентом! — услышал Он вдруг. — Это может спровоцировать кашель и удушение, о последствиях которого вы ни малейшего понятия не имеете! Merde![49] Это несерьезно, идиотично и вредно — то, что вы делаете! Я напишу соответствующий рапорт.
Он почувствовал, как в Нем закипает бешенство. Он очень хорошо это чувствовал. Он начинал слышать ритмичное глухое гудение в висках. Откинувшись спиной на изголовье кровати, Он схватился руками за матрас и приподнялся. Осторожно остановил руку Лоренции, которая готовила сунуть Ему очередную ложку еды в рот, и медленно повернул голову в сторону стоящей у постели врачихи. Он старался подбирать слова как можно тщательнее.
— Уважаемая мадам, — сказал Он медленно, глядя ей в глаза, — мадам доктор медицины Ингрид Лафонтен, если я ничего не перепутал вследствие своей афазии, повторяя вашу словесную визитку. У меня, конечно, нет никаких оснований подвергать сомнению ваши знания в области гастрологии. Это я признаю. Но я вполне могу, однако, оценить ваше поведение как врача, профессия которого предполагает хотя бы из гуманизма, что он должен уметь сопереживать. В вашем поведении я не заметил ничего, хотя бы отдаленно напоминающего это умение. Это primo. Теперь secundo. Вам надо что-то сделать со слухом. Медсестра Лоренция Монтейро за все время кормления — с участием желудочно-кишечного тракта — не произнесла ни единого слова. Она сказала ноль слов. Ноль, зеро, по-французски
— Слово «дерьмо» вы можете кричать со своим акцентом своему пластическому хирургу, а не работающей здесь, так же как и вы, медсестре Лоренции Монтейро, — сказал Он холодно.
— В отличие от вас — настоящей мадам, — добавил Он медленно, цедя слова сквозь зубы.
Она стояла неподвижно и, потеряв дар речи, смотрела на Лоренцию. По мимике ее лица, кожа которого была натянута, как мембрана на индейский бубен, нельзя было понять ее эмоции. И только когда она взглянула на Него — Он увидел в ее глазах ненависть. Она подскочила к Его постели, схватила термометр, лежащий на покрывале, и, громко стуча своими каблуками, молча выбежала из палаты.
Лоренция все это время сидела молча, с опущенной головой и с ложечкой в руке. Потом она громко вздохнула, встала и поковыляла к подогревателю.
— Остыло у тебя уже все, Полонез. Я подогрею, как положено. Чтобы тебе не есть холодное, — сказала она тихо.
Снова присев рядом с Ним, она начала медленно отправлять в Его рот ложку за ложкой и с грустью сказала:
