— И знаешь что? Когда я, испуганная, думала, что плохое могло с тобой случиться, то вдруг до меня дошло, что я, твоя дочь, ведь могу об этом и не узнать. Потому что неоткуда и не от кого. Я не знаю твоих друзей, если они у тебя вообще есть, не знаю твоей женщины, хотя и знаю, что она для тебя очень важна, не знаю ни единого телефона близкого тебе человека, которому могла бы позвонить и о тебе спросить. Я, папс, действительно не знаю ни кусочка твоего мира. Ты меня в него впускал только на порог. И когда мы бывали в нем вместе — то всегда только вдвоем, ты и я. И больше никогда и никого другого. Ну, кроме твоего кота в последнее время. Ну, скажи, разве это не правда? Когда мы бывали вместе — это было для тебя святое время. Ты не хотел меня делить ни с кем другим. И это для дочери очень трогательно и волнительно, но это не нормально. Понимаешь, папс? Я хочу знать, кто еще, кроме меня, тебе близок, кто имеет для тебя значение. И кому я могу позвонить, чтобы о тебе спросить. У тебя несколько телефонных номеров, несколько почтовых ящиков, но ты не отвечал ни по одному. Ты вроде всегда такой доступный, но на самом деле тебя на этом свете нет, когда ты не хочешь отвечать. Я понятия не имела, где тебя искать, с чего начинать. И тогда мне позвонили из твоего института. Какой-то твой шеф. Так он представился. И спросил меня, представь себе, нет ли тебя случайно в Сиднее! Я его прежде всего спросила, откуда он знает мой номер телефона, и он ответил, что это по работе, что он его узнал из твоего личного дела. Что я там указана как человек, которого следует незамедлительно уведомить о «несчастных случаях и катастрофах», так он сказал. Ты так написал и указал там мой номер телефона. По словам шефа выходило, что все указывало на Сидней, потому что за неделю до своего отъезда в Амстердам во время какого-то там совещания ты, говорят, сообщил, я процитирую твоего шефа, что «если тебя еще раз достанут — то ты уедешь в Сидней и пусть они тут мудохаются сами со своими проектами и со своей долбаной корпорацией». И поскольку ты не вернулся из Амстердама и не давал о себе знать, то он и решил, что ты правда на них всех обиделся и полетел в Сидней. И поэтому он и позвонил.
— Должна признаться, папс, что когда я это услышала — то была в очередной раз очень, очень тобой горда. Моя кровь! Твое здоровье! — добавила она с улыбкой и подняла вверх бокал с вином.
— И тут появляется, — продолжила она, — в этой истории твой Шрёди. И вот тут я правда испугалась. В один прекрасный день перед зданием института, поведал мне твой шеф, появился черный, худой и очень нервный кот. Это правда. Шрёди имел полное право быть нервным. Твоя коллега по работе, некая Людмила с Украины, его узнала, потому что как-то раз помогала тебе найти для него ветеринара в Берлине. И поскольку, по словам Людмилы, ты его иногда берешь с собой на работу, то кот знал, где ты работаешь. О тебе неделю не было ни слуху ни духу, и тут твой кот появляется и целыми днями и ночами бродит перед институтом. Не нужно быть лейтенантом Коломбо, чтобы одно с другим увязать. Мы сразу сообщили в полицию, которая вскрыла дверь в твою квартиру. Тогда на твоем этаже нарисовался Вольфганг, этот жилец из квартиры под тобой. Он рассказал полицейским, что на их балконе несколько дней назад появился Шрёди. Уезжая в Амстердам, ты, видимо, оставил окно открытым. Шрёди выпил всю воду, съел весь корм и засрал полностью оба лотка — и тогда нашел в окне подходящую щелочку и вылез на балкон. С твоего балкона он перескочил на балкон ниже этажом — в квартиру Вольфганга и Алекса, этих двоих твоих очаровательных соседей-геев, с которыми мы как-то вместе незабываемо ужинали. Шрёди задержался у них минут на пять, так рассказал Вольфганг, и как только они открыли входную дверь — сразу ломанулся в нее. Как потом оказалось, он решил бродить перед твоим институтом. Ведь это не очень далеко от твоего дома. Даже твой кот понимал, где ты можешь быть, если тебя нет дома. Даже кот…
Она замолкла на мгновение. Погладила Шрёди, прижимая его морду к своему лицу. Налила в бокал еще вина.
— Через две недели, — ровным голосом продолжила она, — твоему шефу позвонили из полиции, а твой шеф позвонил мне. Ты нашелся в клинике в Амстердаме. Только шеф не знал точно, в какой именно. Ему не сказали, где ты лежишь, чтобы не разглашать личную информацию. Все-таки эти немцы долбанутые, признай, да? Хорошо, что я там уже не живу…
