— Я обзвонила все клиники и медицинские учреждения. Даже самые маленькие. В Амстердаме и его окрестностях. И вот ночью к телефону подошел некий доктор Дуглас Маккорник, я рассказала ему, что ищу своего отца и что мой отец поляк, что родился он тогда-то и там-то, что у него на лбу характерный шрам в несколько сантиметров, над левым веком, что его ноготь на левом мизинце немного темнее, чем остальные ногти, он наконец подтвердил, что ты у них. И добавил, что ты в коме. Прислал мне фото твоего шрама на лбу — для уверенности. Я сразу позвонила маме. На следующий день позвонила твоему шефу. Мама еще ночью каким-то шальным экспрессом перевела мне на счет деньги — кажется, все ее сбережения. Я только тебя очень прошу, если вы встретитесь — не говори ей об этом. Она меня очень просила. Пожалуйста! Для меня это важно. Обещаешь?! — воскликнула она.
Он только кивнул в ответ. Он не мог выдавить из себя ни слова. Дрожащей рукой потянулся к стакану с водой. Стакан перевернулся и, упав на пол, с грохотом разбился.
— На следующий день я вылетела в Амстердам. Прилетела ночью. Ты был в больнице. Спал в этой своей коме. Не просыпался, когда я тебя теребила. Не проснулся, когда я тебя обняла. Не проснулся, когда я на тебя кричала. Но ты был живой. Все мониторы около твоей постели это показывали. И это было для меня самое важное. В Амстердаме я пробыла неделю. Лоренция, женщина, доброты которой нынешний мир недостоин, организовала мне койку в больничной гостинице для матерей. Рядом с педиатрией. Каждое утро она приходила меня будить. Чтобы мне сообщить, что ты еще не проснулся. Я из клиники не выходила. Изучила внимательно твой профиль в «Фейсбуке», добралась до Эвы. Она знала про твой шрам на лбу и про ноготь на мизинце. Только она могла быть твоей женщиной. Хоть ты про нее никогда не упоминал. И ей твой шеф не звонил. А потому что — как? Она тебя искала, испуганная и отчаявшаяся, по всему свету. Представляю, что я чувствовала бы, если бы парень перестал бы мне отвечать. И так день за днем. Мы с ней договорились встретиться в Берлине. Я приехала туда из Амстердама на поезде, она — на своей этой побитой машине из Познани. Мы вместе зашли в твою квартиру. С полицейским, который сорвал печать, приклеенную на фрамугу и дверь. Как твоя законная дочь я получила от властей официальное предписание нести «ответственность» за твою квартиру «в соответствии с правилами, установленными органами правопорядка». На счастье, уезжая в Амстердам, ты не запер дверь на ключ. Только захлопнул. Очень типично для тебя. Но таким образом ты, папас, прилично сэкономил. Тебе не надо менять замки. Полицейский, наверно, в прошлом какой-нибудь грабитель, открыл твою дверь просто при помощи моей кредитной карты — и даже лом не понадобился.
Всюду висели и стояли в рамках мои фотографии. Некоторые я видела первый раз. Я там порычала, как старый бобр. Знаешь, вот никогда ты мне не объяснял, почему в Польше сильнее всего плачут именно бобры. Ведь в других странах бобры не плачут…
Одну фотографию я у тебя украла, это чтобы ты знал…
Ту, где мы с тобой едем на велосипеде на Борнхольме. Я сижу на раме, а мама, испуганная, с поднятыми вверх руками, бежит за нами. Больше ни на одной фотографии мама не получалась такой красивой, а ты — таким счастливым…
А знаешь — я ведь никогда не спрашивала тебя, счастлив ли ты. Дети вообще обычно об этом не спрашивают своих родителей. Но тебя спрошу. Когда встретимся. Чтобы глядя в глаза…
…Она исчезла с экрана. Он видел только прогуливающегося по столу туда-сюда Шрёди. Дочь вернулась с новой бутылкой вина.
— Я люблю хорошее вино. Это у меня от тебя. Вообще не удивляюсь, что Шрёди из твоей квартиры эвакуировался, — улыбнулась она. — Там воняло, как в старом подвале, где сдохла целая куча крыс. Ну, как-то справились мы — Эва даже окна помыла и постирала занавески. Было так странно подглядывать за твоей жизнью в этой квартире. Я у тебя украла «Братьев Карамазовых» на английском. С того белого стеллажа около дивана. Там на первой странице было посвящение — мне. Когда я его читала — тоже порычала немного. Если бы ты говорил нам, маме и мне, о том, что чувствуешь, посвящениями в книжках, то…
Но я тоже покупаю для тебя книжки. Я любила, когда ты мне читал вслух. До сих пор помню, как ждала вечера, чтобы ты мне почитал, а тебя все не было…
…Она снова начала плакать.
