— С Эвой тебе повезло. Она чудесная. Правда. Классная была бы из нее мачеха. Мы с ней уснули на твоем диване и утром вдвоем пошли к твоему шефу. Его не было, но была Людмила. И Шрёди тоже там был. Кружил вокруг урны. Точно знал, где тебя искать. Знал, что ты куришь. Он стал культовым котом для всего вашего института. Его все кормили. Он из-за этого страшно растолстел. Так утверждала эта украинка Людмила. И я тогда подумала: заберу-ка я его в Австралию. Ведь это твой кот — а значит, немножко и мой. Наш кот. Эва тихонечко зашла сзади, я спереди. Мы его поймали и посадили в такую специальную сумку-переноску. В Берлине я купила для него клетку и вернулась с ним поездом в Амстердам. А на следующий день вечером он со мной отправился в Сидней. Бедняга. Сначала полдня в поезде, а сразу потом — столько часов в самолете. Да, Шрёди немало пришлось пережить.
В Амстердаме я полдня проговорила с Дугласом. Он мне рассказал о твоих двух возвращениях с того света, показывал мне снимки твоего черепа. Он был уверен, что худшее позади и что ты сможешь выкарабкаться. Этот Дуглас Маккорник своеобразный. Хорошо, что ты к нему попал. После обеда я позвонила маме и все ей рассказала. Это она мне посоветовала купить «Эппл», поставить его в твою палату и установить «Скайп». Дуглас был за, но не сомневался, что их главврач никогда на это не даст разрешения. Я помчалась к главврачу. И знаешь что? Он разрешил. Оказалось, что мы с его дочерью вместе учились на одном курсе в Петербурге, когда был обмен с Россией! Видишь, как хорошо, что ты меня тогда туда отправил?!
Компьютер я купила в Сиднее и привезла с собой в клинику через три недели. Завела Лоренции счет в «Скайпе» и научила ее всему.
Так что, папс, таким образом ты у меня был на глазах все время! Никогда раньше, даже когда я была маленькая, я не видела тебя каждый день на протяжении целых шести месяцев, — добавила она с улыбкой.
Я много с тобой разговаривала, о многом спрашивала. Даже о том, о чем ты ни за что не стал бы с дочерью разговаривать. И о чем я тебя больше никогда не спрошу. Но когда ты спал — я вот набралась смелости и спросила. Но эти важные вопросы уже в прошлом. Мне это очень помогло.
…Она помолчала, потянулась за сигаретой, но не прикурила.
— К «Скайпу» Лоренции я подключила Эву. Надеюсь, что таким образом ничего плохого не сделала. Мы с ней дважды встречались у твоей постели в Амстердаме. Эта женщина любит тебя искренне, по-настоящему. Она тоскует по тебе, как какая-то неуравновешенная гимназистка. Может быть, дочь от другой женщины не имеет права тебе этого говорить, но я говорю тебе как взрослая женщина: не потеряй эту любовь! Не просри ее.
В этот момент половину экрана заслонил собой Шрёди, который вырвался из рук Сесилии и стал лениво потягиваться на столе.
— Он, наверно, по тебе очень скучает. Знаешь что? Я заметила, что он реагирует, только когда с ним по-польски разговариваешь. Патриот, видимо, — тихо произнесла она.
— Мне час назад позвонил Дуглас. Сказал о каких-то тестах и твоих временных проблемах с речью. Но он считает, что ты прекрасно со всем справишься. Зная тебя, я думаю, что ты долго теперь будешь думать, прежде чем что-то произнести. Это все твой дурацкий перфекционизм, это твое долбаное болезненное желание во всем и всегда быть лучшим!
Я помню, хотя это и было уже давно, но я отлично это помню, потому что тебя ведь никогда не было дома, когда ты писал эту никому не нужную диссертацию. Я ни утром не видела тебя, ни вечером, когда ложилась спать, тебя не было. Папс, сорри, что я тебе это говорю, но я все-таки скажу. Ты тогда был просто в каком-то безумии.
— Ты хотел, мать его, сделать из своей диссертации какой-то бестселлер! — воскликнула она. — А это и было и есть невозможно, потому что то, о чем ты писал в ней, понимают на всем свете человек пятьдесят! Или даже меньше.
Папс, жизнь — это ведь не проект для какой-то фирмы. Я тебе так скажу, как сказала бы после нескольких бокалов вина подруге или другу: посылай ты в жопу эту афазию или какую там еще азию. Говори как можно больше и как можно чаще. Даже если скажешь вместо шиповника шимпанзе. Те, кто правда хочет тебя услышать, — спросят, а на тех, кому не особо-то и надо, просто плюнь. Если хочешь — мы можем с тобой разговаривать по-английски или по-немецки, хотя я знаю — не хочешь ты. Я ведь из-за вашей с мамой немыслимой упертости до сих пор говорю по-польски. Когда-то воспринимала это как ужасное мучение, а теперь вот вам за это безгранично благодарна.
