— Эту книгу прислала Сесилия. Я вам о ней сегодня ночью говорил. Я позволил себе утащить ее из посылки. Великолепная вещь. Читаешь и прямо чувствуешь, как становишься умнее. Не думал я, что Зюскинд может так глубоко философствовать. До сих пор он у меня ассоциировался исключительно с «Парфюмером». С моей точки зрения, кстати, достаточно отвратительным.

Он сразу узнал характерную обложку немецкого издательства. Он читал это — в польском переводе — недавно вслух Эве в машине, когда они после совместного уик-энда возвращались из Сопота в Познань. Ему нравились такие их «литературные» поездки. Только с Эвой Он готов был не садиться за руль и оставаться пассажиром. Он по секрету от нее покупал какую-нибудь книгу и, когда на дороге становилось спокойно, начинал читать ей вслух, не показывая обложку. И чувствовал нечто вроде гордости и радости победы, когда Ему удавалось выбрать то, что она еще не читала. С пожирающей книги полонисткой это было не так-то просто. Читала она книгу или нет, становилось понятно обычно довольно скоро. И Ему очень нравились ее очаровательные рассказы об авторе, об историческом фоне, о связи с эпохой, трендах, о господствующем стиле. Чаще всего говорила она, а Он молчал, потому что Ему особо не о чем было рассказывать. Когда Он слушал эти ее минилекции, Его математика со своим высокомерным абстракционизмом и совершенной оторванностью от настоящей жизни начинала Ему казаться чем-то незначительным, необязательным и даже жалким. Никто никогда не жег учебники математики, а вот книги о любви — еще как. Как небезопасные для хода истории, особенно истории диктатур. Когда Он спросил Эву, какие именно книги жгли нацисты той памятной ночью в мае тридцать третьего года в Берлине, она ответила. Перечислила авторов: Манн, Ремарк, Фрейд, Кафка, Тухольский… знала их название и содержание. Иногда Он чувствовал себя рядом с ней неучем, образованным ослом с математическими шорами на глазах. Но первый раз при этом — именно с ней, с Эвой — не было стыда по этому поводу. Она не играла роли учительницы. И чем больше Он ее узнавал — тем большему хотел у нее научиться. Она никогда не показывала ни жестом, ни взглядом удивления типа: «Ты что, этого не знаешь?!» Не считала, что находится на «более высокой ступени» только потому, что ее знаниями можно похвалиться, в то время как Его вызывают обычно всеобщее непонимание, подозрительное удивление, а иногда так и просто насмешку. Как можно быть таким эксцентриком, чтобы столько времени тратить на нечто столь непрактичное, как математика? Он мог бы вспомнить много ситуаций, еще со студенческих своих времен, когда в общежитии за столом или в лагере у костра смотрели с презрением на того, кто случайно признавался, что не знает, кто, например, является автором «Ста лет одиночества», и в то же время выражали полную солидарность и поддержку тому, кто спокойно и громко сообщал, что с математикой «покончил сразу после кривых, которые и сейчас ненавижу!», причем сообщал с гордостью. Сегодня все то же самое — если дело касается математики. Хотя вот незнанием Маркеса сегодня уже никого не удивишь, а тем более не опозоришься. У Него все чаще складывается впечатление, что в большой степени Его окружают люди, которые мало того что ничего не понимают в простейших параболах и гиперболах, но и не читают ничего. Кроме постов друзей в «Фейсбуке».

Перейти на страницу:

Все книги серии Януш Вишневский: о самом сокровенном

Похожие книги