Вскоре стало понятно, что это имеет значение. Причем решающее. Очень скоро на экране меньшего планшета появилась то поднимающаяся, то опускающаяся линия, похожая на ту, которую рисует сейсмограф во время землетрясения. Почти в ту же самую минуту на экране большого планшета Он увидел изображение обнимающейся и целующейся парочки. На следующем фото женщина снимала через голову блузку, а потом появилось фото мужских пальцев, расстегивающих крючки лифчика, потом — женская рука, вытягивающая из расстегнутых штанов мужчины кончик кожаного ремня, потом — растрепанные волосы мужчины, голову которого сжимает своими бедрами жещина. Ни разу, совсем, ни единого разу Он не посмотрел на ту кривую землетрясения на маленьком планшете, Его не волновали сейчас рушащиеся, как карточные домики, здания. Его все это вообще сейчас не интересовало. Это не продуманный эксперимент, пронеслось у Него в голове. Разве кого-то волнует землетрясение в такие моменты? И мыслей о возбуждении Он тоже от себя не отгонял. Скорее — наоборот. Он думал о брошенном на пол машины лифчике Эвы, о своей голове, с силой сжатой ее бедрами, о ее вкусе на своих губах и языке и о своем кожаном ремне, которым Он связал ей руки. Это там, в той тесной машине, был нейрофидбек в самом что ни на есть чистом виде. Правда, к счастью, без всяких веночков вокруг Его головы…
Когда эксперимент закончился, парень осторожно отогнул электрод и снял пластиковый венок с Его головы. Поблагодарил Его, не комментируя результаты ни единым словом. Улыбающаяся веселая Лоренция вывозила Его каталку из небольшой лаборатории, Он вспомнил слова Маккорника: «Нельзя исключить, что теперь, когда вы пришли в сознание, у вас будет возникать неконтролируемая или, чего я вам от всего сердца желаю, контролируемая эрекция».
Они вернулись в палату. Лоренция вставила иглу в венфлон, опустила жалюзи и сняла с Его глаз очки. Поправила подушку под Его головой и подала Ему стакан с водой, после чего придвинула к кровати стойку с компьютером, включила какую-то тихую музыку и, сев около Него, стала тихонько напевать. Он почувствовал, как Его тело постепенно окутывает расслабленная нега. И вскоре уснул.
Когда Он открыл глаза, Лоренции не было. Он не шевелился. Дверь в палату была закрыта, на подоконнике горела лампа. Рядом с ней, с книжкой на коленях, сидел Маккорник. Он тихо высвободил руку из-под одеяла и потянулся к стакану с водой. Маккорник заметил тень на стене, слез с подоконника и подошел к Нему.
— У вас сегодня был насыщенный день, — сказал Маккорник, присаживаясь на стул. — Это очень хорошо. Ваш мозг нуждается сейчас в большом количестве впечатлений.
Он взял оранжевую папку, лежащую на стойке, и начал ее просматривать.
— Итак, МРТ у вас отличная, как я и думал. Завтра сделаем PET. Так, на всякий случай, для успокоения совести. Но я ничего другого не ожидаю. Лоренция принесла мне описание ЭЭГ — абсолютно нормальные графики. И амплитуда, и частота. Если бы ваше тело не отставало от мозга — вы бы уже завтра могли вернуться в Берлин. Причем не в клинику «Шарите», а сразу домой. Случай пробуждения вашего мозга — и тут наш главврач, доктор Эрик Энгстром, совершенно прав, — разумеется, нужно описать очень подробно, причем открыв доступ к нашей документации. В результате сегодняшних исследований у меня складывается удивительное впечатление, что этой полугодовой комы ваш мозг как бы просто не заметил. Он хорошо выспался, очнулся — и как ни в чем не бывало пошел себе дальше своей дорогой. Я работаю в этой клинике с такими пациентами, как вы, уже добрых десять лет, но такого случая у нас еще никогда не было.
— Кстати, о «Шарите», — добавил он. — То, что вы туда не захотели отправиться, очень расстрогало Эрика. Я его знаю слишком хорошо, чтобы это заметить. Когда вы высказали свое решительное «нет», Эрик немедленно схватился за свой бант на шее и начал его поправлять — а он так делает, когда сильно волнуется или нервничает. Он тогда сосредоточивается исключительно на этом действии и отключается от внешнего мира. Это такой защитный механизм, чтобы не показывать того, что он на самом деле чувствует в данный момент. Его поэтому в клинике считают человеком без чувств и эмоций. Кто-то его боится, другие удивляются, третьи воспринимают как опасного и непредсказуемого чудака, но все это неправда. Я не знаю более справедливого и доброго человека.
Эрик в молодости работал в «Шарите». Там и докторскую защитил. И с женой там познакомился, она была врачом из советского Владивостока, которая решила, что родит в «Шарите» ему дочку. И родила. Так что он этим местом в Берлине отмечен. Оно у него в сердце и голове навсегда. Одновременно объект восхищения и огромной зависти.
…Маккорник взглянул Ему прямо в глаза, поднял с колен книгу и приблизил к Его лицу.
