На лифте они спустились на первый этаж. В полутемной комнате без окон, разделенной зеленой стеклянной стеной на две половины, Ему пустили по вене контрастную жидкость, а через несколько минут сунули Его голову в широкое отверстие чего-то, напоминающего лежащую на земле огромную воронку. Он лежал в полной темноте и слушал самые разные звуки — от воя пожарной сирены до стука молотков по металлу. Когда Его наконец вытащили из этой воронки, Маккорник сидел в другой половине комнаты и сосредоточенно всматривался в экраны нескольких мониторов, стоящих рядом на поверхности огромного стола. Через несколько минут, улыбаясь, Маккорник прижал к стеклу вырванный из принтера листок бумаги с картинкой, которая напомнила Ему почти не читаемую цветную карту из школьного атласа. На этой карте Его обведенный тонкой линией черепа мозг был похож на внутренности разломанного надвое грецкого ореха. Стена, разделяющая комнату пополам, была такой толстой и прочной, что Он совершенно не слышал того, что говорил Ему Маккорник, но Он видел его обрадованное лицо и понимал однозначную жестикуляцию. В какой-то момент Маккорник несколько раз постучал пальцем по своим часам на запястье, а потом нарисовал круг в воздухе.
За дверями зала, из которого Его вывез неразговорчивый, угрюмый ассистент Маккорника, находилась небольшая приемная с несколькими креслами и невысокой лавочкой, на которой в беспорядке лежали газеты и цветные журналы. Лоренция, повернувшись спиной к Нему, стояла у инвалидной коляски, на которой сидел мускулистый молодой мужчина. Его ампутированные ноги в зашитых на концах пижамных штанах совсем чуть-чуть выходили за пределы сиденья коляски. Пижамная куртка у него была задрана вверх, и улыбающаяся Лоренция массировала ему шею, спину и плечи, что-то без остановки приговаривая по-португальски и вставляя то там, то здесь свое «ноу стресс». Мужчина молчал и только иногда закрывал глаза и поднимал руку, чтобы нежно коснуться или погладить ладонь Лоренции. Наконец она похлопала мужчину по плечу, опустила верх его пижамы, поцеловала его в лоб и, повернувшись, произнесла:
— Ну, а мы, Полонез, поехали на шестой этаж. Нелегко тебе сегодня придется. Отдохнешь теперь только вечером. Лоренция уже туда позвонила, они там тебя ждут с пилоткой. Такой беленькой, с серебряными штучками наверху. Они тебе ее на голову наденут, подключат тебя к проводам через эти штучки и будут искать волны в твоем мозгу.
Тебе там понравится, Полонез, потому что они там очень интересуются головами и немножко похоже на какой-нибудь университет…
…Толкая Его каталку по длинному узкому коридору, она говорила:
— Так я обрадовалась, когда там в приемной резонанса увидела Антонио. Я ж его три недели не видела. Или даже дольше. Да чего я вру?! Последний раз еще летом это было! Антонио родился в Лиссабоне, хотел стать инженером. Ему его отчим в Амстердаме нашел курс в Политехническом и все оплатил. И дорогу, и крышу над головой, и за книжки, и за автобусы. Даже компьютер ему купил. Хороший человек у него отчим. Лоренция с ним часто об Антонио говорила. Парень-то через год влюбился в красивую девушку. А она в него еще сильнее влюбилась. Ее звали Гюльсерен. И жила она в многоэтажке в Коленките[23]. А там нормальным людям ходить-то опасно. Особенно темными вечерами и ночами. В двухкомнатной квартире они жили. Она, мать ее больная, отец и двое братьев. Она родилась уже в Амстердаме, тут и в школу ходила. Нормальная девушка, как все. Родители ее приехали из Турции и открыли тут овощной магазин, в Коленките. Она им там иногда помогала, и там ее Антонио и встретил первый раз, когда покупал клубнику. Гюльсерен не хотела уже жить как ее мать, ее двоюродные сестры, тетки, а главное — не хотела жить так, как указывали ей ее отец и братья. И когда ее любовь к Антонио стала очевидной и она не захотела от нее отказаться — отец приказал братьям наказать сестру. И защитить честь всей семьи, потому что Гюльсерен ведь покрыла позором всю семью. И тех, кто здесь, в Коленките, и тех, кто в Турции остался. И своим поведением, и своим упрямством она опорочила имя пророка Магомета. И вот однажды на автобусной остановке, среди белого дня, зимой это было, братья облили Гюльсерен кислотой. В лицо ей плеснули. И ее лицо превратилось в один огромный страшный шрам. И зрение она потеряла. Отец, так мне рассказывал отчим Антонио, им за это подарил в благодарность золотые часы. Через несколько месяецв после этого девочка в больнице открыла окно и выбросилась на бетонный тротуар. А еще через два месяца Антонио решил сделать то же самое. И сделал — но выжил, потому что пьян был в стельку. Хотя ноги и возможность ходить, как ты сам видел, потерял.
— Я ему иногда хожу делать массаж. И мы с ним по-португальски разговариваем, — вздохнула она.
— Он постепенно приходит в себя. В последнее время полюбил, когда ему приносят клубнику, поэтому я ему часто свежую на рынке покупаю. А раньше, когда я ему клубнику приносила, он плакал, как ребенок. А сейчас потихонечку приходит в себя. Это я уж по клубнике понимаю…
