Других людей Чотто он приказал пытать сегодня ночью в помещениях под дворцом. Признания должны быть зафиксированы, засвидетельствованы, подписаны – если виновные еще будут в состоянии их подписать, – и, в зависимости от их содержания, этих людей казнят или на два года сошлют на галеры. На сересских галерах всегда не хватает гребцов. На галере
Признания нужны для того, чтобы показать их отцу покойного и Совету. Они имеют большое значение.
Настоящего поджигателя, когда его приведут в чувство, тоже должны подвергнуть пыткам, чтобы получить его признание. В этом случае проявлять милосердие не следует. Люди видели, как он поджег корабль. В Серессе? Публичная казнь, сожжение на площади перед дворцом. Он ее заслужил, никто не станет этого отрицать.
Подкупленный стражник или стражники и тот мастер, который приказал рабочим покинуть корабль? Им придется признаться в получении взятки, они тоже умрут. Они совершили преступление против государства. Фактически это измена.
Плохая ночь. Она будет иметь последствия, так расходятся круги по воде.
Герцог принял еще одно решение, пока сидел один, думая о человеке, которого встретил сегодня ночью и которого почти наверняка больше никогда не увидит. Само его существование – упрек всем нам, думал Риччи. Когда произведут оценку всех товаров Скандира и отправят оплату тому человеку, Дживо, в Дубраву, к общей сумме добавится две тысячи сералей. Его собственные деньги, но это не будет указано. Скандир увидит переплату, просматривая бумаги. Возможно, он решит, что это государственные средства, или нет. Это неважно.
Можно услышать, увидеть, понять упрек и проигнорировать его, а можно попытаться среагировать, пусть и незначительным поступком. Бесконечная война, мятеж, борьба, возвращение на поле боя, вся жизнь, посвященная только этому… она требует денег.
Можно потратить свои сбережения на картины, на корабль, на драгоценности для жены или любовницы, на расширение своего палаццо, на тихое поместье на одном из прибрежных островов, о котором ты мечтаешь, на свечи и вечные молитвы за упокой душ родных, а потом и своей, или отдать часть сбережений на это.
Я не совсем понимаю, почему сейчас вспоминаю отдельные моменты того года. Он не относится ко времени моего превращения в того человека, каким я теперь стал, а именно с этим временем связаны самые яркие мои воспоминания, запечатлевшие и горести, и тех выдающихся людей, которые до сих пор мне снятся. Особенно один из них, но не только.
Сегодня утром я подумал, что вспоминаю то время двадцать лет назад потому, что меня заставила вспомнить Лению Серрана женщина, с которой я только что встретился. Женщина, которая может в конце концов – несколько позже, уже этим вечером – согласиться сыграть свою роль в служении Серессе. Ее забрали из той самой обители Дочерей Джада, куда я привез Лению в один весенний день так много лет назад. Наверное, я мог бы задуматься о себе самом и о том, как сильны женщины…
Когда я сижу сейчас здесь, в своем красивом новом доме, готовясь идти в сопровождении Дузо и телохранителей во дворец, чтобы поддержать герцога на заседании Совета Двенадцати, членом которого теперь стал, я думаю также и о Рафеле бен Натане. Не потому, что он напоминает мне кого-то другого, не по ассоциации с кем-то, а из-за него самого.
Я считаю, что он мог бы стать моим другом, если бы наши жизни сложились иначе, – несмотря на все различия в вере, которые, как считается, разобщают людей. Это не обязательно. Они могут разобщать, но не всегда это делают.
С годами я приобретал друзей. Говорят, можно считать, что тебе повезло, если они у тебя были. Я действительно считаю, что мне повезло, несмотря на некоторые тяжелые утраты, хотя в сырые, ветреные ночи в Серессе вино порой заставляет думать иначе. Но у каждого человека есть свои утраты.
И все же новый шаг, на новую ступень в моей все еще строящейся жизни, был сделан после того, как мы с Рафелом бен Натаном вернулись наконец домой, глубоко потрясенные тем, что произошло в Арсенале.
Он поднялся к себе, чтобы сменить мокрую одежду. Я велел зажечь лампы и разлить вино в моей маленькой приемной. Отпустил слугу спать, сказал, что сам запру дверь. Все остальные уже спали, даже Дузо, который утром рассердился, узнав, что мне грозила опасность, а его не оказалось рядом. Я сказал ему, что смертельная опасность мне не грозила. Это его не смягчило и, возможно, было неправдой.
Дожидаясь, когда бен Натан снова спустится, я пытался подсчитать, сколько людей теперь умрет из-за того, что случилось. И не смог. Это зависело от того, сколько стражников Арсенала окажутся замешанными в этом. Я был рад узнать, что Тацио Чотто останется жив. Он напишет мне позже. Или нет. Возможно, и не напишет. Как можно быть уверенным?
