– Я вдруг подумал об этом. Боюсь, это будет горькая, тяжелая, короткая жизнь. Может быть, он откажется принять женщину в свой отряд.
– Или она теперь не всецело поглощена этой идеей?
– Может быть. Я не знаю.
Черра опять кивнул и больше ничего не сказал. Проявил доброту.
– Доброй ночи, Данио, – сказал Рафел, поднялся по лестнице с лампой и прошел по темному коридору в свою комнату.
Он сел за письменный стол, который для него сюда принесли, поставил лампу, взял чернила и бумагу и написал распоряжения, которые утром передаст человеку Пьеро Сарди, касательно того, что нужно предпринять в отношении его брата. Он обнаружил, что чуть не плачет. Некоторые воспоминания, вернувшись к человеку, могут так на него повлиять.
Он сначала даже не понял, где находится. По-видимому, он смотрит вниз, на свое собственное мертвое тело, лежащее на мостовой между Арсеналом и водой.
Мертвое тело.
Вот и все. Вот где он находился. Он говорил о каком-то человеке, который его раздражал, о том, кто стоял у него на дороге, и…
Ошибка. Он наделал так много ошибок.
Он не надеялся, что бог пригласит его к себе в свет. Отец прикажет зажечь свечи, но лишь ради того, чтобы все это видели. Отец его никогда не уважал. Никогда его не любил, по правде говоря. Рассматривал его как орудие, инструмент, ясно давал понять, что это только потому, что у него нет другого сына. Совет Двенадцати, такое высокое положение! Деньги и уговоры были пущены в ход. Взятки и угрозы. И он попал туда, слишком молодой, ни в чем толком не разбирающийся, окруженный насмешливым шепотом, не имея ни малейшего представления, что ему делать, кроме того, что ему велят делать. И ни малейшего желания там находиться. Он ненавидел отца.
Всегда говорили, что власть – это владение информацией, поэтому весной он попытался добыть ее у купца-киндата. Это не принесло ему пользы, только унижение. Он не мог заставить отца перестать его унижать, но сделал целью своей жизни не позволить этого никому другому, никогда.
Наверное, было глупо делать это целью жизни.
Ему было очень жаль себя. Он был мертв. Разве это не грустно, даже если ты так и не сделал ничего хорошего за свою жизнь? Он считал, что грустно. Интересно, подумал он, можно ли плакать в этом странном, текучем, приглушенном пространстве? Можно ли проклинать людей и бога?
Он не проклинал бога.
Он до сих пор почему-то надеялся на понимание. На прощение. На свет. На это приходится надеяться, не так ли? Не так ли?
И, может быть, среди тех, кого он оставил, найдется кто-то – ведь должен же найтись хоть кто-то, – кто вспомнит о нем с сожалением, с добротой. Зажжет свечу – искренне. Прочтет молитвы – искренне.
Нужно надеяться. Что еще остается?
<p>Глава XV</p>
