— До появления фотографии копии воспринимались иначе, — рассказывает Нильс Ольсен. — Кто угодно мог пойти и заказать копию портрета императора Карла, сделанного Дюрером. За Карлом закрепилась слава мудрого политика, и он пользовался всеобщим уважением. Зажиточный вельможа, например, из Мадрида, мог заказать себе копию картины, обладатель которой жил в Вене. Для этого вельможа отправлял своего лучшего художника в Вену, где тот в течение года работал над копией картины. Понимание копии в то время значительно отличалось от современного. Копии делались просто для поддержания собственного статуса, и их заказчики думали: «Ну вот, теперь и у меня эта картина есть». Естественно, они не претендовали на качество, однако не смущались и не оправдывались перед гостями, говоря, что это всего лишь копия. — Ольсен пожал плечами. — Но сейчас мы научились делать копии, неотличимые от оригинала, поэтому оригинал приобрел особую ценность.
Современные технологии позволяют воспроизводить произведения искусства самыми невообразимыми способами. Можно зайти на сайт музея и отправиться в виртуальный тур по его залам — так изучать произведения искусства намного удобнее, чем стоя посреди толпы туристов, причем тут же, на интернет-страничке, вы найдете всю информацию о художнике и ссылки на источники. Вообще говоря, любоваться «Моной Лизой» на интернет-странице Лувра приятнее, чем толкаться перед оригиналом картины.
— Каждый раз, попадая в Лувр, — продолжает Ольсен, — я смотрю на людей и недоумеваю: в зал, где висит «Мона Лиза», непременно набивается несколько сотен человек. Картину толком и не разглядишь. О чем же думают все эти посетители? Какие чувства испытывают, оказавшись там? Думаю, нечто подобное ощущали лет триста назад религиозные паломники, отправлявшиеся посмотреть на священные реликвии — кости святых или кусочки Гроба Господня. Им важно физически побывать в таком месте. «Я был там, стоял всего в двадцати метрах от картины! Я видел оригинал!» — так они рассуждают.
В книге «Демократическая муза: Визуальное искусство и общественные интересы» (The Democratic Muse. Visual Arts and the Public Interest, 1984) гарвардский профессор Эдуард Кристи Банфилд описал чувство, названное им «страсть к подлинникам». Он полагает, что подобной популярностью подлинники обязаны внешним факторам, которые совершенно не связаны с художественной ценностью самих произведений. Фанатизм такого рода — это результат пропаганды, начатой по инициативе искусствоведов, инвесторов и антикваров. Массовое воспроизводство объектов искусства делает их доступными самой широкой публике. «Вы только представьте себе, как воспротивятся все те, кто трудится на ниве искусства, — пишет Банфилд, — если власти урежут бюджет на покупку новых картин и содержание музеев и вместо этого начнут вкладывать средства в развитие технологий, позволяющих воспроизводить объекты искусства. Помимо этого, можно заменить музейные подлинники качественными копиями: это значительно сократит расходы на охрану музея и реставрацию».
Книга Банфилда увидела свет до появления Интернета, воплотившего мечты автора в жизнь. Благодаря этому демократическому изобретению произведения искусства стали намного доступнее, чем прежде. Но интерес к оригиналу не только не угас — похоже, что теперь наша страсть к подлинному и аутентичному разгорелась еще сильнее.
Осенним днем 2012 года я шагал по Британскому музею, направляясь в египетский зал, чтобы взглянуть на мумии. Я прошел мимо экспозиции, посвященной Шекспиру, и залов, где выставлены экспонаты более поздних эпох. Почему же меня так тянуло к Древнему Египту? Все мои знания о древнеегипетской истории я почерпнул из приключенческих фильмов и комиксов. Представители этой древней культуры строили гигантские сооружения со множеством тайных комнат и поклонялись богам со звериными головами. Другие ассоциации связаны с временем колонизации Египта: белые пятна на карте, раскопки, мумии и технологический прогресс.
Ну наконец-то вот он, египетский зал! Я оглядел огромные высеченные из камня и дерева саркофаги, но никаких мумий не увидел. Где же они, эти иссохшие тысячелетние останки? Они казались мне сгустком времени, превратившимся в человеческую плоть. Хотя, возможно, мумии притягивали меня своей загадочностью: такие старые, но сохранившиеся, словно доказательство человеческой победы над временем.
